Андрей Дмитриев. Стерх возвращающийся. Стихотворения

Родился в 1976 году. Живёт в Нижнем Новгороде. Окончил юридический факультет Нижегородского коммерческого института. Обозреватель областной газеты «Земля нижегородская». Член Союза журналистов РФ. Публиковал стихи и прозу в сетевых изданиях «Артикуляция», «Лиterraтура», «Полутона», «Этажи», «45-я Параллель», в альманахе «Новый Гильгамеш», в журналах «Бельские просторы», «Гвидеон», «Дружба народов», «Крещатик», «Луч», «Нева», «Нижний Новгород», «Новая Юность», «Prosōdia» и других. Автор сборников стихов «Рай для бездомных собак», «Орнитология воды», «Африкаснег» и «Глубина тиснения», участник коллективного сборника «Настоящие» из серии «Нижегородское собрание сочинений».

***

Рельсы трамвайные –
режут, ведут, влекут,
пересекают, чтя свои параллели,
разгоняют по всей железной длине
каменную тоску
громогласного центра
и стаей чаинок на дне
кружащих окраин...
Вибрация, дрожь,
ожидание,
визг тормозного пути,
остановка –
человечество лезет из кож,
проникает в салон.
Следующая – Маслякова.
Будто Харон, взявший весло,
электрический ток
толкает глыбу вагона снова
Фасады, помнящие ямщиков,
скрипя, сдвигаются с мёртвой точки,
пока их ещё обгонишь пешком,
но новые импульсы,
вагоновожатая
прибавляет ходу –
дядюшке Римусу
впору начать рассказ,
как Братец Кролик
забыл проездной –
хотя уже в сотый раз.
По стёклам дрейфуют блики,
отражения лиц,
вжившихся в роли.
Рельсы – тянут,
длят, холодят,
разбив на отрезки маршрут.
Только студент у окошка
вдумчиво задремал,
как уже объявляют:
конечная, Чёрный пруд...

***

«Миру – мир», –
мурлычет кошка
у подъезда,
из которого можно
выйти в тираж,
в люди:
в греки – естественно
из варяг,
в космос открытый,
а войти в раж,
в реку –
как минимум
раза два,
в историю, где убитые
сраму не имут,
если сперва
не были в списках
должников Дома быта
или – хуже того –
чрезвычайной комиссии.
«Миру – мир», –
мурлычет кошка.
Со скамьи
встаёт осторожно,
опираясь на палочку,
старичок-звездочёт,
не лёгший ещё костьми
по причине большой удачи,
хоть кости уж наперечёт.
Бросил кошке
сосиску
из гастронома –
будто дань
голодному прошлому,
что всегда
возле дома
выкармливает котят –
пусть они
и из рук сегодняшних поедят.
Вошёл в подъезд –
будто в вагон,
идущий в один конец,
а кошка с котятами ест
и вдогон

снова мурлычет:
«Миру – мир,
миру – мир».
Жаль, не каждый жилец
этих тесных квартир
переводит с кошачьего нынче

***

Ксюше ЕМЕЛЬЯНОВОЙ

Сидели на кухне – ели-пили,
поднимали столбики пыли
над красной Москвой –
выше секвой,
выше Эйфелевой
и Останкинской,
выше памятника рабочему и крестьянке –
за столом главное не осанка,
а развенчивание блефа.
Мимо ходили козы,
ламы, буйволы,
индюки, и пелось
на всю широту пасторали,
втиснутой в столичную уйму
вещей, где королём
предначертано было шуту
в диапазоне руки
приглаживать шум
и раскатистый гул
в конце строки...
.
Золотистая кожа
арапа нашего – спадала
в прихожей,
и за язык уже было не страшно,
сходящий к нам с пьедестала...

***

Корни деревьев
ищут золото жизни
так глубоко,
как хватает длины
в чёрном вареве
сосредоточенной почвы.
Нам не видно
этой кропотливой работы,
этого искреннего
устремления.
Мы привыкли
лишь констатировать
высоту и пышность цветения,
а что там –
за кадром грунта –
остаётся тёмным
чуланом земли,
где сложены ржавые вёдра
и шанцевый инструмент,
где, кажется, нет ничего
для эстетики
пейзажиста...
Но если же крону,
держащую в пальцах листву
простым шелестящим чудом,
достойным-таки восторга,
представить на миг
продолжением корня,
гейзером внутренней силы,
вырвавшимся из недр
воплощением веры
в свет по ту сторону тьмы –
начинаешь чувствовать,
что золото жизни
всё-таки найдено
и явлено миру...

***

Монгол
окончил монолог
про магию
огня и олова.
Из рукава взметнулся голубь,
хоть воздух гол
и перемолот.
Сиди, зелёный богомол,
на лавке в сквере
возле школы,
пусть мчатся в темноту нукёры
по кромке скола –
кардиограммой
молний, пусть
история свою ест правду,
с которой громко наизусть
и страшно вкратце...
Шептали, шептали губы – не то,
что в параграфах сухим языком
разложено по полкам, ящичкам,
папкам, а искрящееся
на стыках времён и слов –
не поддающуюся логике боль,
идущую впереди лезвия тревогу,
прорастающее под гнётом
величия сострадание
Это и было моление –
пытливое зёрнышко человека.
Кругом
разлито молоко...
А кто?
А в ком?
А далеко ль?
Сидит зелёный богомол,
а в лапках – воздух гол...

***

Бумажным полотенцем
вытираешь руки
в общественной уборной,
где вода журчит,
как кровь большого
раненого зверя
в сезон охоты,
а точней – в сезон убийства.
Ты заворачиваешь кран,
чтоб эта смерть
не беспокоила
своим сырым сиротством
и утекла в ту чёрную дыру,
где в трубах
воют волчьи души...
Ты смотришь в зеркало,
ты видишь, как стекло
в разводах мутных
отражает правду
знакомых с детства черт,
но в правде той –
нет повода подолгу
задерживать глаза,
ведь всё известно
и уже давно,
тут главное – лица не потерять,
его нащупав зябкими руками,
опять нести сквозь гул и суету –
похожее на сторону Луны,
что вновь обращена
к Земле и к людям.
Ты видишь в зеркале,
как всяк входящий ждёт
пространства поукромней
и почище,
а, попадая в свет слепящих ламп,
размазанный по кафелю и жести,
находит этот гулкий закуток,
не предлагающий другой альтернативы.
Шуршание одежды и подошв,
разрывы кашля
и фрагменты речи –
вороньи крылья
сложат и внутри
продолжат исповедовать реальность.
И тут уборщица
с пластмассовым ведром
и с внешностью
потомка Чингисхана
попросит выйти,
чтобы освежить
скупую память пола
быстрой шваброй.
В торговом центре –
снова толчея,
а, впрочем,
так почти всегда снаружи...

***

Развивая Драгомощенко и Целана,
можно долго снимать эту цедру
с новогоднего апельсина,
оставаясь как бы уместным
на празднике современности...
Мы вышли в стылый подъезд,
где ничего, кроме обшарпанных стен,
обсыпавшейся штукатурки
с письменами былых племён,
где гул батарей и труб
перекрывается разве что лифтом,
курсирующим по вертикали –
между небом и землёй,
ограниченными чердаком и подвалом.
Здесь нет запаха апельсина
и порезанных в плошки салатов –
слишком много дверей,
за которыми тоже есть жизнь,
а может быть, смерть –
со своей аурой быта,
слишком много пыльных пространств,
где бывать и швабре-то недосуг.
Здесь бездомная кошка
трётся боками о ноги,
и, видимо, тусклая лампочка
получает вот так электричество...
Здесь можно поговорить,
не стараясь перекричать
и не прося сделать музыку тише.
Считая ступеньки
на лестничной клетке,
не думай о критериях шага –
просто ступай вверх или вниз.
Не надейся, что нас позовут
обратно в квартиру –
там свои разговоры,
там ждут каких-то гостей,
спешащих из аэропорта.
Лучше давай
вспомним нашу любимую песню,
ведь целую вечность уже
не пели в подъездах,
а потом украдкой
начнём целоваться,
как хмельные подростки...

***

Все мы жили рядом с ней и не поняли,
что есть она тот самый праведник,
без которого, по пословице,
не стоит село.
Ни город.
Ни вся земля наша.
Александр СОЛЖЕНИЦЫН

Матрёнин двор –
древесный ор.
Под обоями – мыши
серостью дышат
и обдают шуршащей волной
каждый дюйм между стеной
и слоем бумаги.
Фикусы, а не маки –
не те цветы, что цветут,
а те, что скрашивают уют.
Колченогая кошка –
будто хромое прошлое.
В сарае – коза,
а в уголке – образа...
Матрёнин двор
опоясывает забор.
Да позарится ль вор?
Пусты лари –
лишь моль там лови.
Прохудилась крыша –
теперь сквозь прорехи слышно,
как движется небо,
когда подгоняют требы
и порывистый ветер.
Небо стоном скрипучих петель
провожает калитка,
небрежно прикрытая.
Здесь – сама простота,
хоть и с ней не дожить до ста.
Надломлен хребет
от ноши да бед.
Натружены руки,
но не качать на них внуков.
Под подкладку пальто на похороны
зашит скопленный ворох.
А помрёт – так растащат по доскам
весь этот бабий остров,
и останутся только в выси морозной
дрожащие звёзды...
Поезд прошёл переезд –
перепутье оглохших мест.
Вот здесь бы поставить крест.

***

Память
цепами
обмолачивает
в молчании
зёрна
сомнения.
Незазорно
ждать от посевов
зримых плодов,
но сомнения
в ворохе плевел –
всё менее рожь
и всё более – овод,
переходящий в насекомую дрожь
воздуха.
В троллейбусном парке –
Икар, вылепленный из воска,
подаёт дорожные знаки
и подкармливает дворнягу.
Стараешься вспомнить,
какого цвета бумага,
если всё, что написано, – поло...
Память –
истлевшие пальцы,
перелистывающие
тысячу
ржавых страниц
ради маленькой запятой
между слов «вверх» и «вниз».
Случившееся потом
будет размолото позже –
возможно, позже тебя самого –
и кто-нибудь – вероятно – шагнёт осторожно
в твоё неряшливое письмо...