Андрей Козырев. Шагнув за ворота. Стихотворения

* * *

В пригородном лесу,
в помойной яме,
обнажился пласт древней глины.

На глине 
лежат консервные банки,
бутылки из-под пива,
окурки, объедки,
иголки и листья. 

Но всё-таки это она – 
та глина, из которой нас лепили.

Шагнув за ворота

 

Прямо напротив моего дома
Находится кладбище
Для вещей.
Там лежат пустые консервные банки,
Разбитая посуда,
Дырявые шины,
Порванные книги.
И все они ждут воскрешенья.
Как, собственно, и я.

Моё жилище

 

Балконы в моём доме. Высокие балконы,
Длинные, застеклённые балконы.
Балконы разных цветов и оттенков.
Балконы с разными выражениями на лицах –
Грустные, серьёзные, ироничные.
Балконы для курения. Балконы для хранения вещей.
Балконы для наблюдения за соседями.
Балконы для сплетен. Для чтения книг. Для любви.
Балконы как часть жизни человеческой,
Не принадлежащей человеку вполне.
Балконы как глаза десятков квартир.
Балконы как губы, говорящие об их обладателе
Больше, чем он хочет умолчать о себе.
Балконы, балконы, балконы – сто сорок восемь
Балконов,
На которых нет ни одного цветка.

Крики

 

Слышались крики ночью.
Слышался вой сирены.
Слышались выстрелы.
Вскоре всё стихло.
Убил ли кто-то кого-то,
Был ли кто-то наказан –
Не знает никто.
Слышались крики ночью.
Почему – неизвестно.

Memoria

  

Когда умирает твой друг,
Имя его падает
В твои руки,
Оно плачет,
Оно не может жить без хозяина,
Оно просит,
Чтобы ты его успокоил.
  
Дай ему дом,
Тёплое и верное жилище
На своих устах,
И дай ему соседей –
Добрые слова
О друге умершем.
  
Если друг ушёл от тебя,
Сохрани его имя.
Кто знает,
Может быть, он вернётся
И попросит имя обратно?

Памяти деда

Быть может,
Кузнечик стрекочет
В траве густой и зелёной.
 
Быть может,
Вода зажурчала
В роднике, сквозь землю пробившемся.
 
Может быть,
Люди песню поют
О детстве, весне, о восходе.
 
Может быть.
А может, и нет.
Ты нас не слышишь.

* * *

Бывают такие лица,
В которых взгляду уютно и тепло,
Как в хорошей гостинице
После долгой дороги.
Бывают такие руки,
Пожав которые,
Касаешься неба.
Бывают такие глаза,
В которых гостят облака и корни
Одновременно.
А судьбы, 
Которая уместилась бы в линию на ладони,
Не бывает.

Любовь

Два тела встретились –
Как две волны
В едином океане.
 
Где ты теперь, где я?
 
Два тела встретились –
Как корни двух деревьев,
Сросшиеся в ночи.
 
Где ты теперь, где я?
 
Два тела встретились –
Как два холодных камня,
Тверды, мертвы, грубы.
 
Где ты теперь, где я?
 
Два тела встретились –
Как два клинка холодных,
Блистающих во тьме.
 
Где я теперь, где ты?

* * *

 
Моя любовь к тебе – 
как зонтик:
она промокнет до нитки,
только чтобы укрыть тебя
от ливня,
а как только дождь закончится,
её ставят в угол –
сохнуть.
Жаль только,
что моя любовь нужна тебе
лишь на время непогоды…

* * *

Чтобы сотворить небо,
достаточно одного облака,
белого 
и пушистого. 

Но и его не надо – 
были бы чайка
да листок,
летящий по ветру.

Но и их не надо – 
была бы ты со мной.

А нужно ли тогда небо?
Да…
Нет…

Таран Барабан Бумбум. Унитазики божьи. Стихотворения

Просто поэт Таран Барабан Бумбум.

Чёрт Таран

говорит:

Каждый человек – божий унитазик.

Нечистоты – речь других людей,

Смывальный бачок – смирение,

Смывальная водичка – прощение,

А сиденье – это нимб.

Смирение

Будет вам помилованье, люди,

И пивас, и секас, и музон,

Дом отца, промзона, Сталин, Путин,

Нецензурный, русский, свойский зов,

Будут вам прогулочки под солнцем,

И веселье мути, и резня!

Чем вы лучше вирусов, уродцы?

Почему вам – можно, им – нельзя?

Вирус тоже хочет жить и лапать,

Прыгать, ползать, размножаться, жрать.

Вирус лучше люда тем хотя бы,

Что соседи будут умирать.

Всякая мечтательность – от чёрта.

Где высокий помысел, там бес.

Нужно быть, как шизофреник, чёрствым.

Нужно думать только о себе.

Нужно мухой и летать, и ползать.

Я считал, что счастье – летний полдень,

Оказалось: счастье – ганджубас,

И музон, и секас, и пивас.

+++

Расскажи малым детям, кто в нашем дворе шизанутый.

Пусть визжат поросятами, пусть верещат по-кошачьи.

А младенец заквакает. Мимо идущие хрюкнут.

Отдохни в выходной: с понедельника снова ишачить.

Расскажи малым детям, кто в нашем дворе шизанутый,

Чмокни вяленой воблой и пивом креплёным рыгни.

Я такой же, как ты. И червям я завидую трупным,

Ведь в гробу тишина. Во дворе – ба-ба-ба, гы-гы-гы.

Время Красных Советов вернётся. Россия умоется кровью.

В этой пёстрой семье каждый первый – моральный урод.

Учат в школе трясти от вульгарного смеха утробой.

Материться. Насиловать родину-мать. Успевать на урок.

Памяти Гурджиева

А соседи газоопущенные –

Проспиртованные мясные куски –

Наругали меня, сиротиночку, за то, что я подрочил,

Наругали меня за то, что я накурил,

Наругали меня за то, что я смыл среди ночи

И в волшебный ночной горшочек с шумом написал.

Наругали за то, что полжизни голых баб не видал –

Слабоумный, дебил, шизофреник,

Водку не пьёт, а живёт на таблетках.

Таран – это вовсе не член.

Вспомните, что такое стена.

О, стена без конца и без края!

Стена – это смерть.

Теперь скажите сами, что же такое таран.

А люди нападают.

Люди нападают исподтишка.

Люди нападают исподтишка на слабого,

Люди нападают исподтишка на удручённого,

Люди нападают исподтишка на усталого,

Чтобы людей посмотреть да себя показать.

Люди просто травят

За сигареты и очки,

Люди гонят на тот свет,

Требуют доказать, что не верблюд,

С убеждениями домогаются,

Но не пристало человеку

Всю жизнь экзамены сдавать

На хорошего человека,

На доброго человека,

На честного человека.

Уж лучше быть червивым господином,

Недоразвитым

И неполноценным.

И «хороших не бросают»,

И «к невиновным не ходят мусора».

Упаси нас бог громко дышать или тяжело идти!

Если ты, Верховный Идиот,

Не наказал людей злом за тщеславие,

Я сделаю это.

Уж поверь мне,

У меня-то смирения хватит.

Повседневное

Я скажу правду без пафоса:

Бог подло меня убивал.

Гордыню мою он обратил в безумие,

Обратил в страх,

От которого трепещут желудочки сердца.

Бог наслал на людей эпидемию,

Чтобы убить мою бабушку.

Бог лишил меня женщин,

Потому что я до сих пор чародей.

Миру славное – Господу мерзость.

Мы старались, работали –

Не над собой, а для людей,

Мы книги издавали.

А бог послал к нам жандармов,

Потому что мы с библией не согласны.

И врачишки ругались на нас,

Имевших наглость заболеть.

Всевышний, внемли скрежету зубовному

И воплю из дома инвалидов:

«Я тебе пробубню! Я тебе покараю!

Я тебе подопру великую китайскую стену!

Я хочу и пёрнуть, и покурить,

И новые штаны замарать,

И к большому писателю подъехать на сраной козе,

И творить беззаконие!

Я».

Дух Леонида Мартынова

говорит:

Когда ты поднимаешься на крышу мира,

Когда ты уже там,

Крыша мира –

Это как мысль о погоде.

Вот сидел человек взаперти –

И на улицу вышел.

Анастасия Трифонова. Знак для неспящего. Стихотворения

Родилась в Смоленске в 1987 г. Кандидат филологических наук, работает учителем. Участница литературной студии «Персона». Автор двух стихотворных книг. Публиковалась в журналах «Юность», «Кольцо А», «Формаслов», в антологии «Современный русский свободный стих».

В одном лице

Гортань желтеет – одуванов звук.
Петрушка-Панч налаживает пищик
и в зрителях, толпящихся вокруг,
кривое отраженье ищет, –
болван, ребёнок, первочеловек,
которому всё разом любопытно.
Взмывает палка, высекая смех,
Смерть только притворяется убитой:
она под алым колпаком
стальным пронзает голоском,
охаживает по хребту:
– А завтра я опять приду.
Ру-ту-ту-ту!
Прекрасная Катрин вовсю гудит,
проворный огонёк на ширме пляшет,
и тощий Чёрт, приняв собачий вид,
перестаёт казаться страшным;
когда же за горбатый птичий вдох
он схватит пополам с грехом и песней,
зальётся, захохочет скоморох
и у соседей во дворе воскреснет
под тем же алым колпаком,
на суке угольной верхом:
– Дубина – блеск,
вот будет треск,
вот будет красота!
Все будем здесь,
пою как есть –
в глаза и без труда.
Ра-та-та-та!

***

Когда отец меня из зеркала корит –
рот набок, недовольная гримаса, –
такое разгорается внутри,
что ни вода, ни время не погасят.
Все интонации – похоже говорю,
полупродукт из волевых усилий –
сплавляются в чугунную хандру,
которую таскать невыносимо;
не разобрать отдельные слова,
молчание на горло не набросить.
Под возмущённый голос голова
отцовскую приобретает проседь,
всё очевидней проявляются очки
и мысль – не осознать, не примириться, –
что копия, хоть в зеркало стучись,
ни в ком не отразится.

***

Как не припомнить эти лодки:
мы оседлали парапет,
передавали поллитровку
над камышиной трескотнёй, –
и вечер парящий, тягучий,
позвякивая в темноте,
стальные раны подуключин
тревожил болью молодой.
Старался лодочник незримый,
сдвигая мыслью караван,
и шло за судном судно мимо
застывших тел на берегу.
В мифологической неволе
забыв про время и нарзан,
мы леденцовые оболы
сосали через не могу.
Как будто всё утихнет завтра:
проявится пейзаж другой
и подъязычный холод мятный
уймёт дневная суета.
Прибрежных зарослей тревогу
сменил безветренный покой.
Саднило горло. Чем не повод
живыми чувствовать себя.

***

На старом кладбище все бабушки в платках,
и я в бандане от клещей и солнца.
Тропинок нет, здесь тесно не лежать,
а даже пробираться к нужным соснам
вставая на гробницы и во прах –
всех извинений за проступки мало, –
разглядывая вышитые вороты рубах
и платьишек на керамических овалах.
Мелькают треугольники косынок –
прозрачный знак «Большая интенсивность
былого событийного добра».
И мы с отцом едва находим наших,
ни слова, ни следа – усилия вчерашние
взяла поднявшаяся к поясу трава.

***

Аве, клочок земли, не устающий родить,
серый дружок, копирка с крестьянского быта.
Изгнанье на дачу, засада, крапивная сыпь –
вся подноготная здесь бороздой раскрыта.
Вся крепостная скорбь, раскулаченная нагота,
высылка под Красноярск без надежды вернуться –
кто обрабатывал это до городских салаг,
веря, что образуется когда-нибудь,
как до последнего – в заговоры, в слова.
Тенькая, поднимается стая, сползают к озеру камни,
и теряется в голове блуждающий бас шмеля,
голос, которому не ответить. Куда мне.

***

Там холодно, сплошной сквозняк:
закроешь окна – дует из щелей
в полу, и цепенеешь, как
неблагодарный отпрыск, сучий сын
перед лицом отцовым.
Болтался бы среди полей
под облаком свинцовым
сам свист – один в один.
Не до любви, тревожен сон.
Чуть заскребётся по карнизу стрелка,
стоишь за шторой, словно стон,
и силишься увидеть, что грядёт:
там всякое возможно.
А пацаном кино смотрел,
в коленях прятал рожу
и думал, страх пройдёт.
Терпение, как ни склоняй, –
невидимый захватчик, гость варяжский, –
необходимая деталь
для бытности в подобном интерьере.
Занятно наблюдать:
там водят пальцем по бумажке,
а всё одно – читать,
как дети, не умеют.

***

Неощутима граница между росой
и горячей прелью;
гул насекомый, чёрные бусы – оса за осой –
тянутся с чердака, рассыпаясь в полёте,
теряются в ельнике –
малая плоть, перед нею замри и стой,
словно забывчивость – меньшее зло,
чем прямое жало.
Памятный кожный узел – и что случилось тогда?
Недвижим барбарисовый куст, в зените
вибрирует жалость
об уходящем
и дымится, как самая едкая кислота.
Кажется: незначителен этот зной,
заросшая местность,
этот пряный порыв, водомерок дёрганый шаг.
Отомри поскорей, чтоб расслышать всем телом
гудение,
и поэтому – не шевелиться,
поэтому – не дышать.

Побег

Сухие яблоки, матерчатый мешок,
какая урожайная находка.
С врождённым борешься, и кажется – ушёл,
на деле топчешься в прихожей тяжело,
как на песке вангоговская лодка
в попытке подволакивать весло.
Картина: солнечно, весенняя волна
гоняет парусники по случайным лужам.
И небогатый яблочный запас
прекрасно пригодился бы попозже,
чтоб подбодрить усталый экипаж.
Как хорошо смеётся тот, кто может.

На своё сорокалетие

Фотографии в стенке
безусловны, как брачный сон,
родословные слепки
в чёрно-белом дыму отпечатков пальцев
на стекле. Каждодневно и непреклонно стоим за стеклом
мы с сестрой, мать, отец, бабушка, дед.
И наша праматерь –
знак для неспящего в темноте –
вопрошает у своего народца:
– Не прервёмся?
Вернёмся, прильнём к тебе.
Ничего неспящего не остаётся.
Горечь прошлого – непреходящий кошмар,
не дающий прилечь, забыться и примириться
с песчинкой в носке,
тенью на потолке,
катетером в руке.
Тянет-потянет волынку свою комар,
одинокая птица.

2019

***

Простой и понятный пейзажный заслон,
глубокий и свежий полуденный сон –
идиллия, детство, озон.
От солнечных всходов не выжженный знак,
невидимое остаётся в глазах.
Не проговорить, не заспать.
Биение дней о небесную твердь,
биение плоти о плоть
от жизни оставит последнюю треть,
чтобы себя перебороть –
молчать и смотреть.

***

Высохла к чужому горю, равнодушная;
палата душная.
В форточку бросаешь крошки,
укрываешь неходячей ножки,
слушаешь, как стукает каталка
под холодной головой –
пожалей их кто-нибудь другой,
кому не жалко.
Вхолостую бегают сестрички,
ходят остроглазые врачи.
Каждый бесконечный вечер –
убывающая спичка;
оплывающая свечка
каплями на блюдечко бежит.

Александр Добровольский. Кресту. Стихотворение

Александр Васильевич Добровольский родился в Смоленске в 1985 году. Окончил Смоленский государственный институт искусств. Работает заведующим сектором литературы по искусству Смоленской областной библиотеки для детей и молодёжи имени И. С. Соколова-Микитова.
Печатался в журналах «Вещество», «Иные берега Vieraatrannat», «Микролiтъ», «Нева», «Юность», «Edita», в «Журнале ПОэтов» и др.; в альманахах «Вольный лист», «Ликбез» и журнал-газете «Мастерская»; в антологии «Стихи о счастье: классики и современники».
Графика публиковалась в журналах «Вокзал», «Детское чтение», «Другое полушарие», «Микролiтъ» и в ряде изданий вместе со стихотворными произведениями. Иллюстрировал свой самиздат и книгу Василия Хилькевича «Наедине с природой».
Переводил Мэтью Степанека (Matthew Stepanek) и Джона Труделла (John Trudell) (США).
Лауреат Премии имени Анны Ахматовой. Призёр Международного конкурса поэзии хайку на русском языке. Лауреат Литературной премии «Справедливой России».

Кресту

какие войны! –
мрака больше нет! –
есть эльфы эльфы,
изучающие Толкина...
лишь спешит
муравьишка,
похожий на веточку
вишни,
и еловая шишка
у него на лиловой спине
как будто
взорвалась безъядерная бомба –
есть топот
и толпы,
и осень,
и Толкин,
и медные трубы,
и космос хоровой –
в глубь
                                    зарослей дождя,
грибного тминного кометного дождя
следит кристалл слюдою слёзной,
где муравей – космический кремень
сердечной искры
добро расширяет мои артерии,
словно бревно – Пиноккио –
флейтой прозрело уже улыбкой
в зрачке фонаре микроскопе,
мегаполисе рок-н-ролл
телепатии
ноосферное торжество
северный ветер
                вспыхивает экраном вверх! –
и мрака нет
остались люди
для растений минералов и животных
и прочих (и – в шёпоты)
нечаянно заметил
у берёзы за окном
жёлтую прядь
развевалась! –
фиолетовый дым осенний...
даже Время не знает,
куда раскаляясь
              ветер северный
держит
               путь

Мэтью Степанек (Вашингтон). День мира. Стихотворения. Перевод А. Добровольского

Мэтью Степанек родился 17 июля 1990 г. в г. Вашингтон, США. За свою недолгую жизнь создал более тысячи стихотворений (писать Мэтти начал в 3 года), десятки рассказов и эссе, множество иллюстраций.
Несмотря на то, что из-за болезни он не мог даже самостоятельно дышать, Мэтти много путешествовал, участвуя в мероприятиях по сбору средств для больных и для медицинских исследований; был добровольцем «Фэнтези-тура», проведённого авиакомпанией «Юнайтед Эйрлайнз» и организацией «Международный детский хоспис». Пропагандируя мир и взаимопонимание, он принял участие во многих конференциях и телепередачах, дал множество интервью.
Мэтти удостоился чести быть представленным своему кумиру – экс-президенту Джимми Картеру – в Центре Кеннеди (Вашингтон). 2001 г.: книга Мэтти «Песни сердца» вошла в список бестселлеров газеты «Нью-Йорк Таймс», в 2002 г. Мэтти стал послом миссии Доброй воли, а в 2003 г. исполнитель кантри Билли Гилман записал альбом «Music Through Heartsongs» с песнями на его стихотворения.
Умер Мэтти 22 июня 2004 г., незадолго до своего 14-летия. 
В 2018 г. по инициативе сенатора штата Мэриленд Черил Каган день рождения Мэтти Степанека провозглашён праздником Дня Мира по всему штату.

Наблюдая за оленем

Тихий, спокойный, мирный,
с торжественными глазами, но внимательный.
Это олень
вышел на опушку лесную.
Тихие, спокойные, мирные,
с торжественными глазами, но внимательные.
Это люди,
заметившие оленя,
как вышел он на опушку лесную.

Восторг

Случалось ли тебе застать
самое начало утра?
Мгновенья перед рассветом,
когда жарко
сияет небо
пурпурной лавой-лампой?
Тёмными
глыбами
проходят
облака, и,
словно на весу,
щедрая земля
видна во всей красе.

Песня Саманты

На Северном полюсе
сегодня не было
девочки, которая любит
держать за руку.
Я понял –
она теперь на Небесах.
Маленькая девочка, что ценит
прикосновения подарок –
руку Бога обнимает.

Качели

Так высоко...
Ветер мой животик щекочет
играет с моими ногами
с гривой волос моих скачет.
Так высоко...
Ухватитесь за лист древесный
дотянитесь до ветки дальней
по краю моей земли пройдите взглядом.
Так высоко...
Поразмыслите о бытии
мои мысли в горсть соберите
подумайте о друзьях
о братстве и
о братьях и сёстрах.
Так высоко...
Оставьте ненадолго этот мир
вскочите на мгновенье в Небеса
затем качнитесь в жизнь мою сначала.
Так высоко...

Однажды

Однажды
я напишу стихотворение
о гигантских
снежинках.
Такое прекрасное зрелище
глаза мои могли попросту созерцать
любым ранним утром.
Огромные снежинки,
размером с те
бумажные снежинки,
которые детишки вырезают,
украшая ими
зимний сезон.
Громадные снежинки,
толстые, как блины,
но тихо плывущие
по небу.
Волшебные снежинки
из другого пространства,
переносившие меня
куда-то туда,
где я путешествовал
через полость звёзд,
серебрящихся мимо меня...
ко мне...
надо мной...
Да, однажды
я напишу стихотворение
об этих
невероятных снежинках,
разбудивших моё сердце для песни.
Такое фантастическое
белое удивление,
которое увело за собою
мой разум
поблуждать – однажды.