Родилась в Смоленске в 1987 г. Кандидат филологических наук, работает учителем. Автор двух поэтических книг. Публиковалась в журналах «Дружба народов», «Prosodia», «Вопросы литературы», «Юность», «Кольцо А», «Формаслов», в антологии «Современный русский свободный стих».
***
Успокойся медикаментозно
и веди себя благообразно,
тише киселя озерной ряски,
ниже выпотрошенной бороздки,
чтоб труды и дни летели мирно,
а баталии — не более формальность.
Если мысли и материальны,
то сгодится
Маленький черный ящик
Память не изменяет. Откуда только –
и веди себя благообразно,
тише киселя озерной ряски,
ниже выпотрошенной бороздки,
чтоб труды и дни летели мирно,
а баталии — не более формальность.
Если мысли и материальны,
то сгодится
этот материал.
Маленький черный ящик
Память не изменяет. Откуда только –
рядовой, недоросток на левом фланге, –
пальцы соседа в кривых наколках,
указательный без одной фаланги,
пальцы соседа в кривых наколках,
указательный без одной фаланги,
переводилки, нетленные буквы в и т я,
по вечерам проступают поверх событий.
На кухонный кафель сваливается ложка –
кривятся руки, будто их гнут нарочно;
напоминая уродов Босха,
переворачивает наперстки,
крутит в безвыигрышной карусели
височных долей насельник.
Надо заспать, утром все превратится в эхо,
глупую теленовеллу, обмылок смеха,
в проволочное колечко, петлю бессилия,
в то, что нет мужества вербализировать.
Колется потайная тьма, суковатый остов,
солнце, однажды покрывшееся коростой,
вера в незавершённость сюжетной арки,
в тень, что отбросил ангел.
по вечерам проступают поверх событий.
На кухонный кафель сваливается ложка –
кривятся руки, будто их гнут нарочно;
напоминая уродов Босха,
переворачивает наперстки,
крутит в безвыигрышной карусели
височных долей насельник.
Надо заспать, утром все превратится в эхо,
глупую теленовеллу, обмылок смеха,
в проволочное колечко, петлю бессилия,
в то, что нет мужества вербализировать.
Колется потайная тьма, суковатый остов,
солнце, однажды покрывшееся коростой,
вера в незавершённость сюжетной арки,
в тень, что отбросил ангел.
Блюз 30+
Подъезд – начало всех накендл*,
как общий предок.
В игре гитарной форт Барре
был слишком крепок –
не взять. Но выхватить полет
безвестной мушки,
и замереть, и растереть
в попытке лучшей.
До ночи пели “Естэдэй”,
срывался голос
в томорроу монинг. А теперь
опала молодость.
О этот кафель, этот пол,
о эта крошка!
Неспешный бой.
И обернуться
невозможно.
как общий предок.
В игре гитарной форт Барре
был слишком крепок –
не взять. Но выхватить полет
безвестной мушки,
и замереть, и растереть
в попытке лучшей.
До ночи пели “Естэдэй”,
срывался голос
в томорроу монинг. А теперь
опала молодость.
О этот кафель, этот пол,
о эта крошка!
Неспешный бой.
И обернуться
невозможно.
*nakьndlo – праславянская форма слова “начало”, доказывающая его родство со словом “конец”.
***
когда накрыться с головой
моя заветная мечта
вокруг меня глаза глаза
я сон вокруг меня руно
остался тихим тихий час
который был давным-давно
мой сон ложится спать внутри
без седативных просто так
я в зеркало смотрю в глаза
внутри бессонница сидит
и смотрит на диван-кровать
и разговор теряет нить
я сон во сне в полночный жар
бессонница и ты одно
ты накрываешь с головой
не вспомнить тихий час когда
болтать на лавочке ногой
была заветная мечта
***
Она привыкла с детства засыпать
под колыбельные соседские скандалы,
когда у дяди Толика была зарплата,
он приходил домой к полуночи вконец бухой.
Пищала дочка, плакала жена,
и стулья бились в стены и об пол,
все друг на друга без стеснения орали,
что визг летел по стоякам до крайних этажей.
Она прислушивалась, чтобы разобрать
отдельные слова по-человечьи,
но, кроме матерщины, воя, грохота, рыданий,
там не было ни звука. Топотала
по полу дочь, взрослея на глазах,
подрагивал то потолок, то стены,
и люстра звякала плафонами, грозя
ополоуметь по кускам в ночную бездну.
Она почти спала, как вдруг все разом затухало,
но сквозь могучий нездоровый храп
не то курильщика, не то туберкулезника
бутылки начинали свой пустой
и неизбывный звон по ком-то,
кочевники по кухонным степям.
В тени многоквартирной, переменной, видит Бог,
гранатовые зерна зрели, как могли.
***
Здесь полуночная курилка
и наливайка,
о стены ломаные вилки,
блатные байки;
сюда, как только солнце глушат,
вползает нечисть –
прочистить клюв, принять на душу
по-человечьи.
В оконной дырке свет гирлянды –
манок маячный,
левее мутная реклама
во тьме маньячит;
в кустах – прием макулатуры
и стеклотары;
сырьем намотаны на трубы
волокна пара.
Поволокут в подъезд напротив
баклаги зелья,
пока сидим в твоей тойоте,
на них глазеем.
О чем сегодня говорили,
едва ли важно,
и сможем ли проститься мирно,
когда завяжем.
Но что-то давнее, как космос,
о сердце бьется,
и память обретает ловкость
канатоходца –
идёт спиной вперёд по струнке,
себе не верит,
вот-вот оступится и рухнет,
и я за нею.
А потому замри, пейзажик,
как фотоснимок –
возьму себе, срисую заживо,
в архивы скину,
чтоб пересматривать нечасто,
так будто легче,
и думать, точно о вчерашней,
о прошлой встрече.
***
Злая, солнечная юность,
шум и радость, Боже мой!
В жизни все перевернулось,
как песочный часовой.
Перекушенная нитка –
сложен ровно напролом
путь нелегкий, пут недлинный –
разговор в себе самом
сложен. Выглажен, расправлен,
мягко стелет – не уснуть.
Что за внутренняя травля
человека по чуть-чуть?
Что сегодня не успелось,
то в успение ушло.
Разве вынесет плечо
эту яблочную спелость...
***
Brian Kershisnik «Unknown Allegory»
Не рой другому яму, рой себе,
пока рука тверда, лопата холодна.
Какой породы было это древко
и где его взрастившие места,
едва определит собачий нюх.
В покрове травяном царит прореха,
вулканы высятся на берегу
и люди пьянствуют на берегу,
не зная, что они на берегу,
взлетают и уносятся.
И нет их.
Нехитрый завтрак, если б мог, остыл,
но фрукты, как младенцы, полнокровны.
Когда все ближе к телу дно земли,
избави Бог от праздных аллегорий.
