Анастасия Трифонова. Знак для неспящего. Стихотворения

Родилась в Смоленске в 1987 г. Кандидат филологических наук, работает учителем. Участница литературной студии «Персона». Автор двух стихотворных книг. Публиковалась в журналах «Юность», «Кольцо А», «Формаслов», в антологии «Современный русский свободный стих».

В одном лице

Гортань желтеет – одуванов звук.
Петрушка-Панч налаживает пищик
и в зрителях, толпящихся вокруг,
кривое отраженье ищет, –
болван, ребёнок, первочеловек,
которому всё разом любопытно.
Взмывает палка, высекая смех,
Смерть только притворяется убитой:
она под алым колпаком
стальным пронзает голоском,
охаживает по хребту:
– А завтра я опять приду.
Ру-ту-ту-ту!
Прекрасная Катрин вовсю гудит,
проворный огонёк на ширме пляшет,
и тощий Чёрт, приняв собачий вид,
перестаёт казаться страшным;
когда же за горбатый птичий вдох
он схватит пополам с грехом и песней,
зальётся, захохочет скоморох
и у соседей во дворе воскреснет
под тем же алым колпаком,
на суке угольной верхом:
– Дубина – блеск,
вот будет треск,
вот будет красота!
Все будем здесь,
пою как есть –
в глаза и без труда.
Ра-та-та-та!

***

Когда отец меня из зеркала корит –
рот набок, недовольная гримаса, –
такое разгорается внутри,
что ни вода, ни время не погасят.
Все интонации – похоже говорю,
полупродукт из волевых усилий –
сплавляются в чугунную хандру,
которую таскать невыносимо;
не разобрать отдельные слова,
молчание на горло не набросить.
Под возмущённый голос голова
отцовскую приобретает проседь,
всё очевидней проявляются очки
и мысль – не осознать, не примириться, –
что копия, хоть в зеркало стучись,
ни в ком не отразится.

***

Как не припомнить эти лодки:
мы оседлали парапет,
передавали поллитровку
над камышиной трескотнёй, –
и вечер парящий, тягучий,
позвякивая в темноте,
стальные раны подуключин
тревожил болью молодой.
Старался лодочник незримый,
сдвигая мыслью караван,
и шло за судном судно мимо
застывших тел на берегу.
В мифологической неволе
забыв про время и нарзан,
мы леденцовые оболы
сосали через не могу.
Как будто всё утихнет завтра:
проявится пейзаж другой
и подъязычный холод мятный
уймёт дневная суета.
Прибрежных зарослей тревогу
сменил безветренный покой.
Саднило горло. Чем не повод
живыми чувствовать себя.

***

На старом кладбище все бабушки в платках,
и я в бандане от клещей и солнца.
Тропинок нет, здесь тесно не лежать,
а даже пробираться к нужным соснам
вставая на гробницы и во прах –
всех извинений за проступки мало, –
разглядывая вышитые вороты рубах
и платьишек на керамических овалах.
Мелькают треугольники косынок –
прозрачный знак «Большая интенсивность
былого событийного добра».
И мы с отцом едва находим наших,
ни слова, ни следа – усилия вчерашние
взяла поднявшаяся к поясу трава.

***

Аве, клочок земли, не устающий родить,
серый дружок, копирка с крестьянского быта.
Изгнанье на дачу, засада, крапивная сыпь –
вся подноготная здесь бороздой раскрыта.
Вся крепостная скорбь, раскулаченная нагота,
высылка под Красноярск без надежды вернуться –
кто обрабатывал это до городских салаг,
веря, что образуется когда-нибудь,
как до последнего – в заговоры, в слова.
Тенькая, поднимается стая, сползают к озеру камни,
и теряется в голове блуждающий бас шмеля,
голос, которому не ответить. Куда мне.

***

Там холодно, сплошной сквозняк:
закроешь окна – дует из щелей
в полу, и цепенеешь, как
неблагодарный отпрыск, сучий сын
перед лицом отцовым.
Болтался бы среди полей
под облаком свинцовым
сам свист – один в один.
Не до любви, тревожен сон.
Чуть заскребётся по карнизу стрелка,
стоишь за шторой, словно стон,
и силишься увидеть, что грядёт:
там всякое возможно.
А пацаном кино смотрел,
в коленях прятал рожу
и думал, страх пройдёт.
Терпение, как ни склоняй, –
невидимый захватчик, гость варяжский, –
необходимая деталь
для бытности в подобном интерьере.
Занятно наблюдать:
там водят пальцем по бумажке,
а всё одно – читать,
как дети, не умеют.

***

Неощутима граница между росой
и горячей прелью;
гул насекомый, чёрные бусы – оса за осой –
тянутся с чердака, рассыпаясь в полёте,
теряются в ельнике –
малая плоть, перед нею замри и стой,
словно забывчивость – меньшее зло,
чем прямое жало.
Памятный кожный узел – и что случилось тогда?
Недвижим барбарисовый куст, в зените
вибрирует жалость
об уходящем
и дымится, как самая едкая кислота.
Кажется: незначителен этот зной,
заросшая местность,
этот пряный порыв, водомерок дёрганый шаг.
Отомри поскорей, чтоб расслышать всем телом
гудение,
и поэтому – не шевелиться,
поэтому – не дышать.

Побег

Сухие яблоки, матерчатый мешок,
какая урожайная находка.
С врождённым борешься, и кажется – ушёл,
на деле топчешься в прихожей тяжело,
как на песке вангоговская лодка
в попытке подволакивать весло.
Картина: солнечно, весенняя волна
гоняет парусники по случайным лужам.
И небогатый яблочный запас
прекрасно пригодился бы попозже,
чтоб подбодрить усталый экипаж.
Как хорошо смеётся тот, кто может.

На своё сорокалетие

Фотографии в стенке
безусловны, как брачный сон,
родословные слепки
в чёрно-белом дыму отпечатков пальцев
на стекле. Каждодневно и непреклонно стоим за стеклом
мы с сестрой, мать, отец, бабушка, дед.
И наша праматерь –
знак для неспящего в темноте –
вопрошает у своего народца:
– Не прервёмся?
Вернёмся, прильнём к тебе.
Ничего неспящего не остаётся.
Горечь прошлого – непреходящий кошмар,
не дающий прилечь, забыться и примириться
с песчинкой в носке,
тенью на потолке,
катетером в руке.
Тянет-потянет волынку свою комар,
одинокая птица.

2019

***

Простой и понятный пейзажный заслон,
глубокий и свежий полуденный сон –
идиллия, детство, озон.
От солнечных всходов не выжженный знак,
невидимое остаётся в глазах.
Не проговорить, не заспать.
Биение дней о небесную твердь,
биение плоти о плоть
от жизни оставит последнюю треть,
чтобы себя перебороть –
молчать и смотреть.

***

Высохла к чужому горю, равнодушная;
палата душная.
В форточку бросаешь крошки,
укрываешь неходячей ножки,
слушаешь, как стукает каталка
под холодной головой –
пожалей их кто-нибудь другой,
кому не жалко.
Вхолостую бегают сестрички,
ходят остроглазые врачи.
Каждый бесконечный вечер –
убывающая спичка;
оплывающая свечка
каплями на блюдечко бежит.