Сказки Игоря Трофимова

Игорь Трофимов

Сумерки

На подоконниках растительность. Далее ветхие деревянные рамы хлипкостёклых окон. За ними апрельские звонкие сумерки. Запахи звенят. Ласкаются. Наплывает дождь. Робкий. Подуставшие воробьи разве что не зевают. Но покрикивают для порядку.
И вдруг эти птицы! Огромные. Кривоклювые. Тьма. И уже не кричали воробьи. И уже не слышно было песен сквозь хлипкостёклые окна. И уже не продавали, и уже не покупали, и уже не женились, и уже не пили, не ели, не гуляли, не веселились. Пришёл полон.
Мало кто понимал происходящее, и было страшно. Всё изменилось. Всё стало непривычным. Всё словно бы иссохло. Мёртвость. Запустение. Пустота. Стало больно. Невыносимо. Птицы же вредили и уязвляли. Или не птицы. Огромные. Кривоклювые. Терзали и отпускали. И вновь терзали и отпускали. Настигали и разили. И отпускали.
Во рту горько, и во чреве горько. И вокруг. Полынь. И уже не бежали и не прятались. Не скрывались. И не умирали. Блуждали. Еле различимые в апрельских звонких сумерках. За ветхими деревянными рамами хлипкостёклых окон. В остаток дней.

От края до края

Тишина. Лишь изредка далёкие раскаты приближающейся грозы. Сереющее небо. Беспокойные птицы. Воздух напоён. Блуждающие, стремящиеся прикоснуться и исчезнуть, предваряющие ветры. Всё сосредоточено и насторожено. Ожидание. Густеет. Краски сплываются, маслянеют. Приближается. Нарастает. Громы всё звучнее. Прошла молния от края и до края. Всё осветилось. И громы пропели. Но ещё не разобрать. Ещё не время. Ещё не пришёл час. Тяжёлая капля разбилась о камень. Это начало. Ещё одна капля оземь. И ещё одна. И вот уже отверзлось и устремилось. Открылось и пролилось. Всё напояя. Ещё темно. Но проясняясь. Тончают потоки. Всё реже капли. Напиталось. Наполнилось. И светлеет.

 

Становится чище. Всё затихает. Громы молчат. Ветры тихи. От края и до края. Сияя.

Числа

Движение льда. Грозное. Начало вод. Дыхание реки. Надрывное. Освобождаясь. Из заточения. Из плена. Ото сна.

Старый лис давно уже считал до ста. Сидя на замшелом валуне. На солнце. Двадцать два.

Пасущиеся стада. Чуть поодаль. В лощине. Пастухи. Редкий лай собак. Воздух вызолочен и тягуч. Старый лис зажмурился. Тридцать восемь.

И пристальный взгляд ястреба. Знаком. Старый лис улыбнулся.

Сорок.

Задержал дыхание. Сорок один.

Вдох. Сладок. Словно лакомство. Припоминая. Сорок два.

Резко обернулся на звук. Зорко. В мгновение выхватил на фоне утреннего леса далёкую одинокую цаплю. Там же ворон. Два ворона. Взлетели. Наблюдая. Пятьдесят.

Перевёрнутая лодка на берегу. Ветхая. Мостки. Рыбак. Не шелохнётся. Заворожён. Тоже считает. Пятьдесят три.

Старый лис прислушался. Эхо. Заунывное. И просящее. Не здешнее. Пришедшее с севера. Не уютное. Не живое. Оловянное. То ли пятьдесят девять, то ли шестьдесят. Сбился. Шестьдесят.

Тело утомилось. Хотелось есть. Хотелось пить. Хотелось согреться. Шестьдесят. Теперь точно.

Сердце молчало. Не отзывалось. Кто-то пробежал в траве и затих. Притаился. Смотрел на старого лиса. Лис не дал повода испугаться. Он почти не дышал. Он замер. Словно окаменел. Кто-то в траве решился и побежал дальше. Старый лис ещё немного подождал и медленно склонил голову. Шестьдесят девять. Выдохнул. Семьдесят.

Всё менялось.

Старый лис задремал. Семьдесят один. Семьдесят два.

Проснувшись, маленькая девочка внимательно посмотрела на руки. На ноги, высунув их из-под одеяла. На потолок. На люстру. Повернулась на бок и осмотрела всю комнату. Заглянула под кро- вать. Тапочки. Мячик. Носок. Быстро легла на спину и зажмурилась.

 

Сильно-сильно. Потом ещё долго лежала, не открывая глаза. И, наконец, уснула. Восемьдесят.

Старый лис приоткрыл глаза. Солнце пригревало. И шелест. Дивный шелест. Восемьдесят восемь. Он восклонился. Было очень хорошо. Восемьдесят девять. Сердце отзывалось. Не молчало. Согревало и исполняло веселия. Девяносто.

Рыбак обернулся. Девяносто один. Долго всматривался, силясь разглядеть. И вновь оборотился к реке. Девяносто два.

Старый лис подумал о маленькой девочке. Под кроватью было темно. Сумрачно. Казалось, туда никогда не достигал свет. Но только казалось. Девяносто четыре.

Далее. Девяносто пять. Числа заканчивались. И моросил тончайший грибной дождь. На пасущиеся стада. На пастухов. На собак. На цаплю. На рыбака. На освободившуюся из заточения, из плена, ото сна реку. И на старого лиса. Девяносто семь.

Зачем? Трудно сказать. Так надо, значит. Девяносто восемь. Старый лис поднялся. Девяносто девять.

Застрекотал кузнечик. Сто.

Старая птица

Жила на белом свете одна птица. Жила она долго и поэтому успела уже состариться. И вот однажды старая птица решила, что ей непременно нужно улететь из родных мест. Улететь на север. Туда, где очень холодно и одиноко. Там будет легче умирать, дума- ла старая птица. Где же ещё умирать птицам, как не там, где кругом одно только слепящее белое и ледяное. Так думала старая птица.

«Полечу!» – решила старая птица, глядя на стайку мальков у берега бескрайнего прозрачного озера. «Пора уже!» – и птица представила себя летящей навстречу ледяному северному ветру и, словно бы сопротивляясь его напору, подалась чуть вперед. Маль- ки тут же исчезли. Птица присела и прикрыла глаза – «Полечу!». Птице было спокойно. Ничто не тревожило, ничто не тяготило. Совсем близко пролетела стрекоза. «Полечу!».

И полетела.

 

Спелая вишня

И птицы пели. Веселело. Наваливалось лето. Наливалось. Заманчиво. Но без прохладцы. Властно. Принимай как есть. И было в этом что-то царское. Что-то величественное. Что-то правильное. Было в этом что-то пронзительно родное и близкое. И обрушившееся солнце застилало...

Попытался пошевелиться. Ничего не получилось. Оставалось только лежать и чувствовать солнце. Жаркое. Нарастающее. Царствующее.

Хотелось стонать. Но сил не было. Оставалось только лежать, отдаваясь солнцу. Кругом стремительно заметало лето. Тихо, но отчаянно и неотвратимо. Как это солнце. Яростно. Хотелось пить и свернуться калачиком. И что-то сладковатое...

Затихало. Сжалилось, видимо. Конечно же. Конечно. Ведь, не могло не сжалиться. Потому что по широте, по великодушию. И стало легче. И уже дышалось. И пение птиц. Ворвалось. Навстречу схлынувшей не ярости, но нестерпимой уже боли. Другое лето. И словно вишня на языке. Детская. Первая. Из лукошка. Но не тогда, а сейчас. Она же... Не кислая... Сладковатая... Мягкая... И значит, конец лета. На исходе уже. Поздняя. Спелая. Кругом...