Андрей Козырев. Сад камней. Сонеты

***

Ты ли нам сделалась противовесом,

скромная спутница снов, тишина?

Ты представляешься каменным лесом,

скрытною чащей без края и дна.

Мы пропадаем в пространствах несытых,

в безднах мгновений, прошедших без слов,

в тёмных ячейках, для мысли открытых,

бродим меж образов, строчек и снов.

Ты неподкупна, как зеркало, строго

отобразившее мысль и мечту;

но из тебя высекаются богом

статуи, что, просияв на лету

и для стиха став судом и итогом,

пламенным роем летят в пустоту.

***

Тайный зов природы – треск свечи.

В пламени добро и зло двоятся.

Блик готов с подсвечником обняться

в многорукой пляшущей ночи.

Кроткий воск, фитиль, язык двуострый –

одинокого мгновенья дом:

жизнь со смертью, как родные сёстры,

отразились в зеркале одном.

Ласково внимательное пламя:

в нём богиня-ночь играет с нами,

учит рассыпаться и творить,

пустоту считая полнотою,

смерть читая строчку за строкою,

с ней своим сгораньем говорить.

***

К книге

Раскрывшись, словно бабочка, она

бумажные протягивает крылья.

Сродни её всесильному бессилью –

бумажная скупая тишина.

Она летит за звёздную ограду

и рассыпает буквы, как пыльцу,

навязчиво-небрежным буквопадом,

и ветер гладит рифму по лицу.

Божественен спор шрифта и бумаги –

в нём невесомый ангельский петит

трепещущей странице сообщит

то, что дать людям не смогли бы маги, –

забвенье боли, смерти и обид,

осуществлённое в едином шаге.

***

К Калибану

И ты пребудешь. Не пугайся бури.

Дикарь, пророк, отверженец и зверь,

укройся от себя в звериной шкуре

и плоти, словно азбуке, поверь.

Цепляй за рифму строчку и терцину,

сердясь, плюясь и судьбы торопя,

зло выпрямляй негнущуюся спину,

выламывай из времени – себя.

Своей жестокой аплодируй драме

и шевели кровавыми губами,

как воин, как затравленный медведь,

чтоб, удивляясь бесконечной речи,

навстречу смерти зло, по-человечьи

свой первый стих упрямо прореветь.

***

Летучий город запахов, ты вечен,

как мой словесный золотой Царьград;

ты, словно смерть поэта, безупречен

и сам себе, как гостю, вечно рад.

Очарованье перелётных звуков

храм в обонянье зрячем создаёт;

мы в храме в счастье обращаем муку

и осязаем аромат высот.

Творимый миф, блистательный недуг,

ты в памяти – в воде стоячей – дремлешь,

но, если от себя проснёшься вдруг,

ты плотью делаешь беззвучный звук,

которым, въяве огибая землю,

незримый циркуль сводит небо в круг.

***

Знай, радуга, твоя неполнота

нас побуждает, не боясь недуга,

тебя восполнить до большого круга,

чья высказанность солнцем зачата.

Ты держишься над тягою земной,

но нижний полукруг, сойдя под землю,

её сверх-жизнь, которой тайно внемлю,

не наполняя, населяет мной.

Бесхитростна земная всеотдача –

мой бескорыстный творческий порыв

завис над пропастью минут, не пряча

от взоров свой мучительный извив,

над нами волю к солнцу обозначив

и Вечно-Детским мир преобразив.

***

Мой стол, ладонь, простёртая над бездной,

ты плотностью подобен небесам.

Твоя материальность бесполезна:

ты свой же вес опровергаешь сам.

Прикован к небу белым притяженьем

бумажной плоти, ты – стоцветье вер:

в тебе – усилье и опроверженье

горизонтали, устремлённой вверх.

Ладонь Атланта. Небо под рукою...

Твою бескрайность оградив строкою,

у слова и у бога на краю,

наедине со всеми и с собою,

в стремлении к словесному покою

в твои ладони дух мой предаю.