Андрей Козырев. Шагнув за ворота. Стихотворения

* * *

В пригородном лесу,
в помойной яме,
обнажился пласт древней глины.

На глине 
лежат консервные банки,
бутылки из-под пива,
окурки, объедки,
иголки и листья. 

Но всё-таки это она – 
та глина, из которой нас лепили.

Шагнув за ворота

 

Прямо напротив моего дома
Находится кладбище
Для вещей.
Там лежат пустые консервные банки,
Разбитая посуда,
Дырявые шины,
Порванные книги.
И все они ждут воскрешенья.
Как, собственно, и я.

Моё жилище

 

Балконы в моём доме. Высокие балконы,
Длинные, застеклённые балконы.
Балконы разных цветов и оттенков.
Балконы с разными выражениями на лицах –
Грустные, серьёзные, ироничные.
Балконы для курения. Балконы для хранения вещей.
Балконы для наблюдения за соседями.
Балконы для сплетен. Для чтения книг. Для любви.
Балконы как часть жизни человеческой,
Не принадлежащей человеку вполне.
Балконы как глаза десятков квартир.
Балконы как губы, говорящие об их обладателе
Больше, чем он хочет умолчать о себе.
Балконы, балконы, балконы – сто сорок восемь
Балконов,
На которых нет ни одного цветка.

Крики

 

Слышались крики ночью.
Слышался вой сирены.
Слышались выстрелы.
Вскоре всё стихло.
Убил ли кто-то кого-то,
Был ли кто-то наказан –
Не знает никто.
Слышались крики ночью.
Почему – неизвестно.

Memoria

  

Когда умирает твой друг,
Имя его падает
В твои руки,
Оно плачет,
Оно не может жить без хозяина,
Оно просит,
Чтобы ты его успокоил.
  
Дай ему дом,
Тёплое и верное жилище
На своих устах,
И дай ему соседей –
Добрые слова
О друге умершем.
  
Если друг ушёл от тебя,
Сохрани его имя.
Кто знает,
Может быть, он вернётся
И попросит имя обратно?

Памяти деда

Быть может,
Кузнечик стрекочет
В траве густой и зелёной.
 
Быть может,
Вода зажурчала
В роднике, сквозь землю пробившемся.
 
Может быть,
Люди песню поют
О детстве, весне, о восходе.
 
Может быть.
А может, и нет.
Ты нас не слышишь.

* * *

Бывают такие лица,
В которых взгляду уютно и тепло,
Как в хорошей гостинице
После долгой дороги.
Бывают такие руки,
Пожав которые,
Касаешься неба.
Бывают такие глаза,
В которых гостят облака и корни
Одновременно.
А судьбы, 
Которая уместилась бы в линию на ладони,
Не бывает.

Любовь

Два тела встретились –
Как две волны
В едином океане.
 
Где ты теперь, где я?
 
Два тела встретились –
Как корни двух деревьев,
Сросшиеся в ночи.
 
Где ты теперь, где я?
 
Два тела встретились –
Как два холодных камня,
Тверды, мертвы, грубы.
 
Где ты теперь, где я?
 
Два тела встретились –
Как два клинка холодных,
Блистающих во тьме.
 
Где я теперь, где ты?

* * *

 
Моя любовь к тебе – 
как зонтик:
она промокнет до нитки,
только чтобы укрыть тебя
от ливня,
а как только дождь закончится,
её ставят в угол –
сохнуть.
Жаль только,
что моя любовь нужна тебе
лишь на время непогоды…

* * *

Чтобы сотворить небо,
достаточно одного облака,
белого 
и пушистого. 

Но и его не надо – 
были бы чайка
да листок,
летящий по ветру.

Но и их не надо – 
была бы ты со мной.

А нужно ли тогда небо?
Да…
Нет…

Таран Барабан Бумбум. Унитазики божьи. Стихотворения

Просто поэт Таран Барабан Бумбум.

Чёрт Таран

говорит:

Каждый человек – божий унитазик.

Нечистоты – речь других людей,

Смывальный бачок – смирение,

Смывальная водичка – прощение,

А сиденье – это нимб.

Смирение

Будет вам помилованье, люди,

И пивас, и секас, и музон,

Дом отца, промзона, Сталин, Путин,

Нецензурный, русский, свойский зов,

Будут вам прогулочки под солнцем,

И веселье мути, и резня!

Чем вы лучше вирусов, уродцы?

Почему вам – можно, им – нельзя?

Вирус тоже хочет жить и лапать,

Прыгать, ползать, размножаться, жрать.

Вирус лучше люда тем хотя бы,

Что соседи будут умирать.

Всякая мечтательность – от чёрта.

Где высокий помысел, там бес.

Нужно быть, как шизофреник, чёрствым.

Нужно думать только о себе.

Нужно мухой и летать, и ползать.

Я считал, что счастье – летний полдень,

Оказалось: счастье – ганджубас,

И музон, и секас, и пивас.

+++

Расскажи малым детям, кто в нашем дворе шизанутый.

Пусть визжат поросятами, пусть верещат по-кошачьи.

А младенец заквакает. Мимо идущие хрюкнут.

Отдохни в выходной: с понедельника снова ишачить.

Расскажи малым детям, кто в нашем дворе шизанутый,

Чмокни вяленой воблой и пивом креплёным рыгни.

Я такой же, как ты. И червям я завидую трупным,

Ведь в гробу тишина. Во дворе – ба-ба-ба, гы-гы-гы.

Время Красных Советов вернётся. Россия умоется кровью.

В этой пёстрой семье каждый первый – моральный урод.

Учат в школе трясти от вульгарного смеха утробой.

Материться. Насиловать родину-мать. Успевать на урок.

Памяти Гурджиева

А соседи газоопущенные –

Проспиртованные мясные куски –

Наругали меня, сиротиночку, за то, что я подрочил,

Наругали меня за то, что я накурил,

Наругали меня за то, что я смыл среди ночи

И в волшебный ночной горшочек с шумом написал.

Наругали за то, что полжизни голых баб не видал –

Слабоумный, дебил, шизофреник,

Водку не пьёт, а живёт на таблетках.

Таран – это вовсе не член.

Вспомните, что такое стена.

О, стена без конца и без края!

Стена – это смерть.

Теперь скажите сами, что же такое таран.

А люди нападают.

Люди нападают исподтишка.

Люди нападают исподтишка на слабого,

Люди нападают исподтишка на удручённого,

Люди нападают исподтишка на усталого,

Чтобы людей посмотреть да себя показать.

Люди просто травят

За сигареты и очки,

Люди гонят на тот свет,

Требуют доказать, что не верблюд,

С убеждениями домогаются,

Но не пристало человеку

Всю жизнь экзамены сдавать

На хорошего человека,

На доброго человека,

На честного человека.

Уж лучше быть червивым господином,

Недоразвитым

И неполноценным.

И «хороших не бросают»,

И «к невиновным не ходят мусора».

Упаси нас бог громко дышать или тяжело идти!

Если ты, Верховный Идиот,

Не наказал людей злом за тщеславие,

Я сделаю это.

Уж поверь мне,

У меня-то смирения хватит.

Повседневное

Я скажу правду без пафоса:

Бог подло меня убивал.

Гордыню мою он обратил в безумие,

Обратил в страх,

От которого трепещут желудочки сердца.

Бог наслал на людей эпидемию,

Чтобы убить мою бабушку.

Бог лишил меня женщин,

Потому что я до сих пор чародей.

Миру славное – Господу мерзость.

Мы старались, работали –

Не над собой, а для людей,

Мы книги издавали.

А бог послал к нам жандармов,

Потому что мы с библией не согласны.

И врачишки ругались на нас,

Имевших наглость заболеть.

Всевышний, внемли скрежету зубовному

И воплю из дома инвалидов:

«Я тебе пробубню! Я тебе покараю!

Я тебе подопру великую китайскую стену!

Я хочу и пёрнуть, и покурить,

И новые штаны замарать,

И к большому писателю подъехать на сраной козе,

И творить беззаконие!

Я».

Дух Леонида Мартынова

говорит:

Когда ты поднимаешься на крышу мира,

Когда ты уже там,

Крыша мира –

Это как мысль о погоде.

Вот сидел человек взаперти –

И на улицу вышел.

Анастасия Трифонова. Знак для неспящего. Стихотворения

Родилась в Смоленске в 1987 г. Кандидат филологических наук, работает учителем. Участница литературной студии «Персона». Автор двух стихотворных книг. Публиковалась в журналах «Юность», «Кольцо А», «Формаслов», в антологии «Современный русский свободный стих».

В одном лице

Гортань желтеет – одуванов звук.
Петрушка-Панч налаживает пищик
и в зрителях, толпящихся вокруг,
кривое отраженье ищет, –
болван, ребёнок, первочеловек,
которому всё разом любопытно.
Взмывает палка, высекая смех,
Смерть только притворяется убитой:
она под алым колпаком
стальным пронзает голоском,
охаживает по хребту:
– А завтра я опять приду.
Ру-ту-ту-ту!
Прекрасная Катрин вовсю гудит,
проворный огонёк на ширме пляшет,
и тощий Чёрт, приняв собачий вид,
перестаёт казаться страшным;
когда же за горбатый птичий вдох
он схватит пополам с грехом и песней,
зальётся, захохочет скоморох
и у соседей во дворе воскреснет
под тем же алым колпаком,
на суке угольной верхом:
– Дубина – блеск,
вот будет треск,
вот будет красота!
Все будем здесь,
пою как есть –
в глаза и без труда.
Ра-та-та-та!

***

Когда отец меня из зеркала корит –
рот набок, недовольная гримаса, –
такое разгорается внутри,
что ни вода, ни время не погасят.
Все интонации – похоже говорю,
полупродукт из волевых усилий –
сплавляются в чугунную хандру,
которую таскать невыносимо;
не разобрать отдельные слова,
молчание на горло не набросить.
Под возмущённый голос голова
отцовскую приобретает проседь,
всё очевидней проявляются очки
и мысль – не осознать, не примириться, –
что копия, хоть в зеркало стучись,
ни в ком не отразится.

***

Как не припомнить эти лодки:
мы оседлали парапет,
передавали поллитровку
над камышиной трескотнёй, –
и вечер парящий, тягучий,
позвякивая в темноте,
стальные раны подуключин
тревожил болью молодой.
Старался лодочник незримый,
сдвигая мыслью караван,
и шло за судном судно мимо
застывших тел на берегу.
В мифологической неволе
забыв про время и нарзан,
мы леденцовые оболы
сосали через не могу.
Как будто всё утихнет завтра:
проявится пейзаж другой
и подъязычный холод мятный
уймёт дневная суета.
Прибрежных зарослей тревогу
сменил безветренный покой.
Саднило горло. Чем не повод
живыми чувствовать себя.

***

На старом кладбище все бабушки в платках,
и я в бандане от клещей и солнца.
Тропинок нет, здесь тесно не лежать,
а даже пробираться к нужным соснам
вставая на гробницы и во прах –
всех извинений за проступки мало, –
разглядывая вышитые вороты рубах
и платьишек на керамических овалах.
Мелькают треугольники косынок –
прозрачный знак «Большая интенсивность
былого событийного добра».
И мы с отцом едва находим наших,
ни слова, ни следа – усилия вчерашние
взяла поднявшаяся к поясу трава.

***

Аве, клочок земли, не устающий родить,
серый дружок, копирка с крестьянского быта.
Изгнанье на дачу, засада, крапивная сыпь –
вся подноготная здесь бороздой раскрыта.
Вся крепостная скорбь, раскулаченная нагота,
высылка под Красноярск без надежды вернуться –
кто обрабатывал это до городских салаг,
веря, что образуется когда-нибудь,
как до последнего – в заговоры, в слова.
Тенькая, поднимается стая, сползают к озеру камни,
и теряется в голове блуждающий бас шмеля,
голос, которому не ответить. Куда мне.

***

Там холодно, сплошной сквозняк:
закроешь окна – дует из щелей
в полу, и цепенеешь, как
неблагодарный отпрыск, сучий сын
перед лицом отцовым.
Болтался бы среди полей
под облаком свинцовым
сам свист – один в один.
Не до любви, тревожен сон.
Чуть заскребётся по карнизу стрелка,
стоишь за шторой, словно стон,
и силишься увидеть, что грядёт:
там всякое возможно.
А пацаном кино смотрел,
в коленях прятал рожу
и думал, страх пройдёт.
Терпение, как ни склоняй, –
невидимый захватчик, гость варяжский, –
необходимая деталь
для бытности в подобном интерьере.
Занятно наблюдать:
там водят пальцем по бумажке,
а всё одно – читать,
как дети, не умеют.

***

Неощутима граница между росой
и горячей прелью;
гул насекомый, чёрные бусы – оса за осой –
тянутся с чердака, рассыпаясь в полёте,
теряются в ельнике –
малая плоть, перед нею замри и стой,
словно забывчивость – меньшее зло,
чем прямое жало.
Памятный кожный узел – и что случилось тогда?
Недвижим барбарисовый куст, в зените
вибрирует жалость
об уходящем
и дымится, как самая едкая кислота.
Кажется: незначителен этот зной,
заросшая местность,
этот пряный порыв, водомерок дёрганый шаг.
Отомри поскорей, чтоб расслышать всем телом
гудение,
и поэтому – не шевелиться,
поэтому – не дышать.

Побег

Сухие яблоки, матерчатый мешок,
какая урожайная находка.
С врождённым борешься, и кажется – ушёл,
на деле топчешься в прихожей тяжело,
как на песке вангоговская лодка
в попытке подволакивать весло.
Картина: солнечно, весенняя волна
гоняет парусники по случайным лужам.
И небогатый яблочный запас
прекрасно пригодился бы попозже,
чтоб подбодрить усталый экипаж.
Как хорошо смеётся тот, кто может.

На своё сорокалетие

Фотографии в стенке
безусловны, как брачный сон,
родословные слепки
в чёрно-белом дыму отпечатков пальцев
на стекле. Каждодневно и непреклонно стоим за стеклом
мы с сестрой, мать, отец, бабушка, дед.
И наша праматерь –
знак для неспящего в темноте –
вопрошает у своего народца:
– Не прервёмся?
Вернёмся, прильнём к тебе.
Ничего неспящего не остаётся.
Горечь прошлого – непреходящий кошмар,
не дающий прилечь, забыться и примириться
с песчинкой в носке,
тенью на потолке,
катетером в руке.
Тянет-потянет волынку свою комар,
одинокая птица.

2019

***

Простой и понятный пейзажный заслон,
глубокий и свежий полуденный сон –
идиллия, детство, озон.
От солнечных всходов не выжженный знак,
невидимое остаётся в глазах.
Не проговорить, не заспать.
Биение дней о небесную твердь,
биение плоти о плоть
от жизни оставит последнюю треть,
чтобы себя перебороть –
молчать и смотреть.

***

Высохла к чужому горю, равнодушная;
палата душная.
В форточку бросаешь крошки,
укрываешь неходячей ножки,
слушаешь, как стукает каталка
под холодной головой –
пожалей их кто-нибудь другой,
кому не жалко.
Вхолостую бегают сестрички,
ходят остроглазые врачи.
Каждый бесконечный вечер –
убывающая спичка;
оплывающая свечка
каплями на блюдечко бежит.

Александр Добровольский. Кресту. Стихотворение

Александр Васильевич Добровольский родился в Смоленске в 1985 году. Окончил Смоленский государственный институт искусств. Работает заведующим сектором литературы по искусству Смоленской областной библиотеки для детей и молодёжи имени И. С. Соколова-Микитова.
Печатался в журналах «Вещество», «Иные берега Vieraatrannat», «Микролiтъ», «Нева», «Юность», «Edita», в «Журнале ПОэтов» и др.; в альманахах «Вольный лист», «Ликбез» и журнал-газете «Мастерская»; в антологии «Стихи о счастье: классики и современники».
Графика публиковалась в журналах «Вокзал», «Детское чтение», «Другое полушарие», «Микролiтъ» и в ряде изданий вместе со стихотворными произведениями. Иллюстрировал свой самиздат и книгу Василия Хилькевича «Наедине с природой».
Переводил Мэтью Степанека (Matthew Stepanek) и Джона Труделла (John Trudell) (США).
Лауреат Премии имени Анны Ахматовой. Призёр Международного конкурса поэзии хайку на русском языке. Лауреат Литературной премии «Справедливой России».

Кресту

какие войны! –
мрака больше нет! –
есть эльфы эльфы,
изучающие Толкина...
лишь спешит
муравьишка,
похожий на веточку
вишни,
и еловая шишка
у него на лиловой спине
как будто
взорвалась безъядерная бомба –
есть топот
и толпы,
и осень,
и Толкин,
и медные трубы,
и космос хоровой –
в глубь
                                    зарослей дождя,
грибного тминного кометного дождя
следит кристалл слюдою слёзной,
где муравей – космический кремень
сердечной искры
добро расширяет мои артерии,
словно бревно – Пиноккио –
флейтой прозрело уже улыбкой
в зрачке фонаре микроскопе,
мегаполисе рок-н-ролл
телепатии
ноосферное торжество
северный ветер
                вспыхивает экраном вверх! –
и мрака нет
остались люди
для растений минералов и животных
и прочих (и – в шёпоты)
нечаянно заметил
у берёзы за окном
жёлтую прядь
развевалась! –
фиолетовый дым осенний...
даже Время не знает,
куда раскаляясь
              ветер северный
держит
               путь

Мэтью Степанек (Вашингтон). День мира. Стихотворения. Перевод А. Добровольского

Мэтью Степанек родился 17 июля 1990 г. в г. Вашингтон, США. За свою недолгую жизнь создал более тысячи стихотворений (писать Мэтти начал в 3 года), десятки рассказов и эссе, множество иллюстраций.
Несмотря на то, что из-за болезни он не мог даже самостоятельно дышать, Мэтти много путешествовал, участвуя в мероприятиях по сбору средств для больных и для медицинских исследований; был добровольцем «Фэнтези-тура», проведённого авиакомпанией «Юнайтед Эйрлайнз» и организацией «Международный детский хоспис». Пропагандируя мир и взаимопонимание, он принял участие во многих конференциях и телепередачах, дал множество интервью.
Мэтти удостоился чести быть представленным своему кумиру – экс-президенту Джимми Картеру – в Центре Кеннеди (Вашингтон). 2001 г.: книга Мэтти «Песни сердца» вошла в список бестселлеров газеты «Нью-Йорк Таймс», в 2002 г. Мэтти стал послом миссии Доброй воли, а в 2003 г. исполнитель кантри Билли Гилман записал альбом «Music Through Heartsongs» с песнями на его стихотворения.
Умер Мэтти 22 июня 2004 г., незадолго до своего 14-летия. 
В 2018 г. по инициативе сенатора штата Мэриленд Черил Каган день рождения Мэтти Степанека провозглашён праздником Дня Мира по всему штату.

Наблюдая за оленем

Тихий, спокойный, мирный,
с торжественными глазами, но внимательный.
Это олень
вышел на опушку лесную.
Тихие, спокойные, мирные,
с торжественными глазами, но внимательные.
Это люди,
заметившие оленя,
как вышел он на опушку лесную.

Восторг

Случалось ли тебе застать
самое начало утра?
Мгновенья перед рассветом,
когда жарко
сияет небо
пурпурной лавой-лампой?
Тёмными
глыбами
проходят
облака, и,
словно на весу,
щедрая земля
видна во всей красе.

Песня Саманты

На Северном полюсе
сегодня не было
девочки, которая любит
держать за руку.
Я понял –
она теперь на Небесах.
Маленькая девочка, что ценит
прикосновения подарок –
руку Бога обнимает.

Качели

Так высоко...
Ветер мой животик щекочет
играет с моими ногами
с гривой волос моих скачет.
Так высоко...
Ухватитесь за лист древесный
дотянитесь до ветки дальней
по краю моей земли пройдите взглядом.
Так высоко...
Поразмыслите о бытии
мои мысли в горсть соберите
подумайте о друзьях
о братстве и
о братьях и сёстрах.
Так высоко...
Оставьте ненадолго этот мир
вскочите на мгновенье в Небеса
затем качнитесь в жизнь мою сначала.
Так высоко...

Однажды

Однажды
я напишу стихотворение
о гигантских
снежинках.
Такое прекрасное зрелище
глаза мои могли попросту созерцать
любым ранним утром.
Огромные снежинки,
размером с те
бумажные снежинки,
которые детишки вырезают,
украшая ими
зимний сезон.
Громадные снежинки,
толстые, как блины,
но тихо плывущие
по небу.
Волшебные снежинки
из другого пространства,
переносившие меня
куда-то туда,
где я путешествовал
через полость звёзд,
серебрящихся мимо меня...
ко мне...
надо мной...
Да, однажды
я напишу стихотворение
об этих
невероятных снежинках,
разбудивших моё сердце для песни.
Такое фантастическое
белое удивление,
которое увело за собою
мой разум
поблуждать – однажды. 

Андрей Дмитриев. Стерх возвращающийся. Стихотворения

Родился в 1976 году. Живёт в Нижнем Новгороде. Окончил юридический факультет Нижегородского коммерческого института. Обозреватель областной газеты «Земля нижегородская». Член Союза журналистов РФ. Публиковал стихи и прозу в сетевых изданиях «Артикуляция», «Лиterraтура», «Полутона», «Этажи», «45-я Параллель», в альманахе «Новый Гильгамеш», в журналах «Бельские просторы», «Гвидеон», «Дружба народов», «Крещатик», «Луч», «Нева», «Нижний Новгород», «Новая Юность», «Prosōdia» и других. Автор сборников стихов «Рай для бездомных собак», «Орнитология воды», «Африкаснег» и «Глубина тиснения», участник коллективного сборника «Настоящие» из серии «Нижегородское собрание сочинений».

***

Рельсы трамвайные –
режут, ведут, влекут,
пересекают, чтя свои параллели,
разгоняют по всей железной длине
каменную тоску
громогласного центра
и стаей чаинок на дне
кружащих окраин...
Вибрация, дрожь,
ожидание,
визг тормозного пути,
остановка –
человечество лезет из кож,
проникает в салон.
Следующая – Маслякова.
Будто Харон, взявший весло,
электрический ток
толкает глыбу вагона снова
Фасады, помнящие ямщиков,
скрипя, сдвигаются с мёртвой точки,
пока их ещё обгонишь пешком,
но новые импульсы,
вагоновожатая
прибавляет ходу –
дядюшке Римусу
впору начать рассказ,
как Братец Кролик
забыл проездной –
хотя уже в сотый раз.
По стёклам дрейфуют блики,
отражения лиц,
вжившихся в роли.
Рельсы – тянут,
длят, холодят,
разбив на отрезки маршрут.
Только студент у окошка
вдумчиво задремал,
как уже объявляют:
конечная, Чёрный пруд...

***

«Миру – мир», –
мурлычет кошка
у подъезда,
из которого можно
выйти в тираж,
в люди:
в греки – естественно
из варяг,
в космос открытый,
а войти в раж,
в реку –
как минимум
раза два,
в историю, где убитые
сраму не имут,
если сперва
не были в списках
должников Дома быта
или – хуже того –
чрезвычайной комиссии.
«Миру – мир», –
мурлычет кошка.
Со скамьи
встаёт осторожно,
опираясь на палочку,
старичок-звездочёт,
не лёгший ещё костьми
по причине большой удачи,
хоть кости уж наперечёт.
Бросил кошке
сосиску
из гастронома –
будто дань
голодному прошлому,
что всегда
возле дома
выкармливает котят –
пусть они
и из рук сегодняшних поедят.
Вошёл в подъезд –
будто в вагон,
идущий в один конец,
а кошка с котятами ест
и вдогон

снова мурлычет:
«Миру – мир,
миру – мир».
Жаль, не каждый жилец
этих тесных квартир
переводит с кошачьего нынче

***

Ксюше ЕМЕЛЬЯНОВОЙ

Сидели на кухне – ели-пили,
поднимали столбики пыли
над красной Москвой –
выше секвой,
выше Эйфелевой
и Останкинской,
выше памятника рабочему и крестьянке –
за столом главное не осанка,
а развенчивание блефа.
Мимо ходили козы,
ламы, буйволы,
индюки, и пелось
на всю широту пасторали,
втиснутой в столичную уйму
вещей, где королём
предначертано было шуту
в диапазоне руки
приглаживать шум
и раскатистый гул
в конце строки...
.
Золотистая кожа
арапа нашего – спадала
в прихожей,
и за язык уже было не страшно,
сходящий к нам с пьедестала...

***

Корни деревьев
ищут золото жизни
так глубоко,
как хватает длины
в чёрном вареве
сосредоточенной почвы.
Нам не видно
этой кропотливой работы,
этого искреннего
устремления.
Мы привыкли
лишь констатировать
высоту и пышность цветения,
а что там –
за кадром грунта –
остаётся тёмным
чуланом земли,
где сложены ржавые вёдра
и шанцевый инструмент,
где, кажется, нет ничего
для эстетики
пейзажиста...
Но если же крону,
держащую в пальцах листву
простым шелестящим чудом,
достойным-таки восторга,
представить на миг
продолжением корня,
гейзером внутренней силы,
вырвавшимся из недр
воплощением веры
в свет по ту сторону тьмы –
начинаешь чувствовать,
что золото жизни
всё-таки найдено
и явлено миру...

***

Монгол
окончил монолог
про магию
огня и олова.
Из рукава взметнулся голубь,
хоть воздух гол
и перемолот.
Сиди, зелёный богомол,
на лавке в сквере
возле школы,
пусть мчатся в темноту нукёры
по кромке скола –
кардиограммой
молний, пусть
история свою ест правду,
с которой громко наизусть
и страшно вкратце...
Шептали, шептали губы – не то,
что в параграфах сухим языком
разложено по полкам, ящичкам,
папкам, а искрящееся
на стыках времён и слов –
не поддающуюся логике боль,
идущую впереди лезвия тревогу,
прорастающее под гнётом
величия сострадание
Это и было моление –
пытливое зёрнышко человека.
Кругом
разлито молоко...
А кто?
А в ком?
А далеко ль?
Сидит зелёный богомол,
а в лапках – воздух гол...

***

Бумажным полотенцем
вытираешь руки
в общественной уборной,
где вода журчит,
как кровь большого
раненого зверя
в сезон охоты,
а точней – в сезон убийства.
Ты заворачиваешь кран,
чтоб эта смерть
не беспокоила
своим сырым сиротством
и утекла в ту чёрную дыру,
где в трубах
воют волчьи души...
Ты смотришь в зеркало,
ты видишь, как стекло
в разводах мутных
отражает правду
знакомых с детства черт,
но в правде той –
нет повода подолгу
задерживать глаза,
ведь всё известно
и уже давно,
тут главное – лица не потерять,
его нащупав зябкими руками,
опять нести сквозь гул и суету –
похожее на сторону Луны,
что вновь обращена
к Земле и к людям.
Ты видишь в зеркале,
как всяк входящий ждёт
пространства поукромней
и почище,
а, попадая в свет слепящих ламп,
размазанный по кафелю и жести,
находит этот гулкий закуток,
не предлагающий другой альтернативы.
Шуршание одежды и подошв,
разрывы кашля
и фрагменты речи –
вороньи крылья
сложат и внутри
продолжат исповедовать реальность.
И тут уборщица
с пластмассовым ведром
и с внешностью
потомка Чингисхана
попросит выйти,
чтобы освежить
скупую память пола
быстрой шваброй.
В торговом центре –
снова толчея,
а, впрочем,
так почти всегда снаружи...

***

Развивая Драгомощенко и Целана,
можно долго снимать эту цедру
с новогоднего апельсина,
оставаясь как бы уместным
на празднике современности...
Мы вышли в стылый подъезд,
где ничего, кроме обшарпанных стен,
обсыпавшейся штукатурки
с письменами былых племён,
где гул батарей и труб
перекрывается разве что лифтом,
курсирующим по вертикали –
между небом и землёй,
ограниченными чердаком и подвалом.
Здесь нет запаха апельсина
и порезанных в плошки салатов –
слишком много дверей,
за которыми тоже есть жизнь,
а может быть, смерть –
со своей аурой быта,
слишком много пыльных пространств,
где бывать и швабре-то недосуг.
Здесь бездомная кошка
трётся боками о ноги,
и, видимо, тусклая лампочка
получает вот так электричество...
Здесь можно поговорить,
не стараясь перекричать
и не прося сделать музыку тише.
Считая ступеньки
на лестничной клетке,
не думай о критериях шага –
просто ступай вверх или вниз.
Не надейся, что нас позовут
обратно в квартиру –
там свои разговоры,
там ждут каких-то гостей,
спешащих из аэропорта.
Лучше давай
вспомним нашу любимую песню,
ведь целую вечность уже
не пели в подъездах,
а потом украдкой
начнём целоваться,
как хмельные подростки...

***

Все мы жили рядом с ней и не поняли,
что есть она тот самый праведник,
без которого, по пословице,
не стоит село.
Ни город.
Ни вся земля наша.
Александр СОЛЖЕНИЦЫН

Матрёнин двор –
древесный ор.
Под обоями – мыши
серостью дышат
и обдают шуршащей волной
каждый дюйм между стеной
и слоем бумаги.
Фикусы, а не маки –
не те цветы, что цветут,
а те, что скрашивают уют.
Колченогая кошка –
будто хромое прошлое.
В сарае – коза,
а в уголке – образа...
Матрёнин двор
опоясывает забор.
Да позарится ль вор?
Пусты лари –
лишь моль там лови.
Прохудилась крыша –
теперь сквозь прорехи слышно,
как движется небо,
когда подгоняют требы
и порывистый ветер.
Небо стоном скрипучих петель
провожает калитка,
небрежно прикрытая.
Здесь – сама простота,
хоть и с ней не дожить до ста.
Надломлен хребет
от ноши да бед.
Натружены руки,
но не качать на них внуков.
Под подкладку пальто на похороны
зашит скопленный ворох.
А помрёт – так растащат по доскам
весь этот бабий остров,
и останутся только в выси морозной
дрожащие звёзды...
Поезд прошёл переезд –
перепутье оглохших мест.
Вот здесь бы поставить крест.

***

Память
цепами
обмолачивает
в молчании
зёрна
сомнения.
Незазорно
ждать от посевов
зримых плодов,
но сомнения
в ворохе плевел –
всё менее рожь
и всё более – овод,
переходящий в насекомую дрожь
воздуха.
В троллейбусном парке –
Икар, вылепленный из воска,
подаёт дорожные знаки
и подкармливает дворнягу.
Стараешься вспомнить,
какого цвета бумага,
если всё, что написано, – поло...
Память –
истлевшие пальцы,
перелистывающие
тысячу
ржавых страниц
ради маленькой запятой
между слов «вверх» и «вниз».
Случившееся потом
будет размолото позже –
возможно, позже тебя самого –
и кто-нибудь – вероятно – шагнёт осторожно
в твоё неряшливое письмо...

Вячеслав Корнев. Да, мы хотим, как во Франции. Статья

Публицист, литературный и кинокритик, философ. Доктор философских наук. Родился в 1968 г. В 1989-м году вместе с С. Ю. Липовым и С. Ю. Лёвиным основал литературный альманах «Ликбез». Автор книг «Система вещей в антропологической перспективе» (2005), «Вещи нашего времени: элементы повседневности» (2010), «Философия повседневных вещей» (М., 2011). С 2015-го живёт и работает в Санкт-Петербурге (профессор СПбГУТ). Ведущий регулярной программы об искусстве «АРТЛИКБЕЗ», организатор международного фестиваля авторского кино «КИНОЛИКБЕЗ», председатель Клуба любите-лей интеллектуального кино. Автор фильмов «ЗОБ» (2009) – лауреата 12-го Международного кинофестиваля «Чистые Грёзы – Дебоширфильм» (Санкт-Петербург); «КАДО» (2010), «Вырванные страницы из дневника Ленина» (2011), «Батарея» (2012), «Ремень» (2013), «CAPITOлизм» (2014), «Дверь» (2015).

 Да, мы хотим, как во Франции

 

Мой старый приятель эмигрировал во Францию как раз накануне восстания «жёлтых жилетов». И сам он, и его жена-парижанка – убеждённые леваки и антиглобалисты. Возможно, прямо сейчас, когда я пишу это «прямо сейчас», они готовят защитное снаряжение для новых уличных вылазок или пишут очередной репортаж из гущи событий.

Недавно в фейсбуке мы обсуждали поулярное мнение о «внеидеологичности» этой сверхновой генерации бунтарей. Ведь в неизбежном сравнении с Красным маем 1968-го жёлтый цвет протестной стихии поздней осени 2018-го выглядит идеологически нейтрально. Может показаться также, что именно движение «жёлтых жилетов» доказывает тезис о конце истории, то есть о закате великих идеологий, классических политических «измов»: коммунизма, либерализма, фашизма…

Так вот, на вопрос о политической (не)маркированности этой критической и протестной массы Андрей Демидов мне отвечает:

Мнение о внеидеологичности движения во многом основано на самопрезентации его лидеров. Например, Присцилла Людоски, петиция которой (против повышения налогов на бензин) стала одним из импульсов, вызвавших массовое движение, в своём видеообращении специально оговорилась, что не связана с какой-то партией… В этом смысле она или другое «лицо» движения – например, водитель грузовика из парижского пригорода Эрик Друэ, ранее также не замеченный под партийными флагами, – плоть от плоти рядовых участников. Поэтому все протестующие так легко узнают в них себя и свои жизненные обстоятельства, доверяют им как своим. Тем не менее, французы – нация достаточно политизированная, и было бы странно, если бы вдруг из ниоткуда взялись сотни тысяч активных граждан, полностью чистых в идеологическом отношении до того. Сейчас, вероятно, идут два процесса. Первый: неполитизированные участники движения политизируются или уходят – развёрнутые полицией репрессии против участников уличных акций не оставляют другого выбора. То есть доля неполитизированных участников в движении снижается. Второй процесс – радикализация, усиление идеологических полюсов «правого» и «левого». Причины тоже понятны – радикалы наиболее последовательно борются с полицией на улицах, и те, кто решил продолжать уличную борьбу, предпочитают примкнуть к этим силовым полюсам. Сейчас в среде ЖЖ есть сильное стремление к объединению на антиолигархических началах, требование возвращения республиканским символам «свобода, равенство и братство» их изначального смысла.

 

Выходит, что в движении жёлтых жилетов идут нормальные политические процессы, знакомые нам по двум русским революциям: 1905-го и 1917-го годов. Во-первых, происходит переплавка частных и случайных протестных явлений в программу солидарных требований. Под давлением власти выковывается ядро настоящего сопротивления. При этом оружием нового пассионарного когнитариата становятся не просто булыжники, но радикальные политические лозунги и хэштеги. Во-вторых, важно заметить, что запал экономического недовольства, сработавший на первом этапе восстания, естественным образом догорел до взрывателя политических интересов. Теперь разозлённые французы уже не удовлетворены заморозкой цен на энергоносители и другими экономическими подачками. Их настоящая цель – новая республика, падение власти финансовых кланов и бюрократических элит.

В сценках, подсмотренных прямо на парижских баррикадах (благодаря Карин Клеман, жене моего парижского приятеля), есть прекрасные иллюстрации этого тезиса:

Человек около тридцати лет, водитель-доставщик из пригорода, который живёт на SMIC (минимальную зарплату) и не имеет семьи «потому что со SMIC нельзя позволить себе иметь семью», размышляет вслух: «Вместо увеличения SMIC, скажу я вам, я предпочёл бы конституционную реформу, настоящую демократию. На самом деле, было бы лучше, чем получить милостыню, – чтобы я мог участвовать в принятии решений о том, что происходит. В какой демократии мы живём? Мы не живём в демократии. Я слышал слово «олигархия» и думал: ну какая олигархия? Мы живём в демократии, нам всегда говорили, что мы живём в демократии! И потом я посмотрел в словаре, что такое олигархия, и я убедился: ну да, вот так – это то, что у нас есть. А нам нужна настоящая демократия! Макрон был поставлен к власти группой олигархов. Теперь мы знаем, что это президент банкиров. Они заткнули нам рот… Исполнительная власть не больше, чем человек! И он избран только двадцатью процентами населения, не надо дурачить! Я читал Ханну Арендт в последнее время. Это не кто угодно, а Арендт. Ну, она так говорит, что нет никакой демократии без прямой демократии. И где наше участие, воля народа?

Мы живём в мире, где водитель читает книги Ханны Арендт и формулирует глобальные политические задачи. Мы очнулись в реальности, где социальные сети уничтожили идеологическую монополию СМИ и породили, в числе прочего, новый тип революций. Теперь не нужно захватывать почту-телеграф-телефон. Революция 2.0^[1] осуществляется ещё и через сетевые группы, виртуальные мероприятия (ставим «интересует» или «приду» под приглашением на протестную акцию), лайки и дизлайки (вспомним историю с новогодним обращением Путина, эффективно заминусованным пользователями YouTube). Однако революционная активность в фейсбуке может обернуться реальным тюремным сроком. Простой перепост способен разрушить как бюрократическую институцию, так и вашу собственную жизнь (агенты системы неустанно рыскают в поисках сетевого экстремизма). В общем, если умираешь в Матрице, умираешь и в реальности.

 

Но вернёмся к вопросу о политической идентификации жёлтых жилетов или любого новейшего вида протестной активности. В последних сериях культового мультсериала «Южный Парк» (South Park, эпизоды 2209, 2210), славящегося своей оперативной и критической реакцией на культурно-политическую повестку дня, разыгрывается история оранжевых жилетов. С одной стороны, это отсылка к событиям ноября 2017-го и июля 2018-го, когда тысячи сотрудников компании Amazon в нескольких странах Европы выходили на забастовку с требованиями улучшения условий труда и повышения заработной платы. Забавно, кстати, что в минувшем году глава Amazon Джефф Безос был официально объявлен самым богатым человеком в истории современного мира.

С другой стороны, речь уже о событиях во Франции, и здесь Паркер и Стоун идут в фарватере «голливудского марксизма», интерпретируя события в до боли знакомых терминах: «классовая борьба», «отчуждение», «товарный фетишизм», «прибавочная стоимость»… Всю эту бронебойную антикапиталистическую лексику выдаёт «марксистская коробка» – в неё запакована жертва конвейерного производства, автономный голос восставшего большинства – так и чудится, что после открытия MarxBox нам предстанет постмарксистский гомункул из обличий Жижека, Холлоуэя, Хомского и собственно Маркса...

То, что делают создатели «Южного парка» с призраком коммунизма и голосом критической теории – это, как обычно, двойной урок зрителю. Соблазну просто посмеяться над ритуальной тарабарщиной из арсенала академического марксизма нужно противопоставить возможность нового взгляда на диалог прошлого и современности. Соус постиронии и постмодерна не растворяет полезные качества знакомого марксистского блюда. Он добавляет необходимой остроты в старую пресную терминологию. Важно то, что корпоративные забастовки работников Amazon или стихийные стачки в Париже интерпретируются в духе «Капитала». Как говорится, других писателей или других объясняющих критических теорий у нас просто нет.

Во-первых, аллергическая реакция на марксизм – это наша местечковая проблема. В остальном мире с размахом отметили двухсотлетний юбилей Карла Маркса: прогремели большие научные конференции и выставки, вышла серия переизданий «Капитала», новый популярный аниме-сериал, комиксы о Марксе и т.п.

Во-вторых, эта перестроечного происхождения идиосинкразия работает на господствующую идеологию нашего особого способа капиталистического производства, где альтернатива – это, конечно, «коммунизм, голод и гражданская война». Разрыв между верхами и низами, властью и обществом усиливается с каждым днём, но революционной детонации пока не происходит – это объясняется именно тем, что действенной критической теории, электризующей массовое сознание, нет. Крестовый поход против коррупции, объявленный Навальным и К°, или самая свежая либеральная кампания «за честные выборы» не способны стать «локомотивом истории».

 

Что такое коррупция конкретных чиновников по сравнению с тотальной коррумпированностью всей политической системы? Миф о правильном цивилизованном капитализме, который лучше уродливого туземного капитализма, наталкивается на сермяжную народную логику: «Ну эти хоть наворовались, а придут другие – опять начнут грабить». Басня об упразднении сословно-классовых размежеваний и замене их цензом индивидуальной «успешности» (кто умный, тот и богатый) не объясняет системного происхождения социальной несправедливости.

Иначе говоря, наша самая злободневная интеллектуальная проблема – это не прессинг господствующей идеологии, а отсутствие внятной контридеологии, низкая политизированность общества, застревание на уровне житейских или микроэкономических категорий, за которыми не виден лес настоящей идеологии. В середине XIX века авторы «Немецкой идеологии» сетовали на то, что люди стали рабами собственных отчуждённых идей, переворачивающих реальный мир вверх тормашками. Травестированные смыслы правят нами и сегодня: переодевание и переворачивание – излюбленный приём сценаристов политического спектакля. Система тотальной эксплуатации камуфлируется нежными клиентскими отношениями, политика переоделась в геополитику, полит­экономия – в поведенческую экономику, власть притворилась администрированием, отношения принудительного труда замаскированы фрилансом…

Правда, идеологическая контркультура не заменяет эти фантазии правдой жизни, не возвращает нас в «пустыню реальности» («реальное» в навеянной Бодрийяром «Матрице» оказывается ещё одним уровнем иллюзии). Критика господствующей идеологии оставляет нас в камере обскура, но радикально меняет картинку.

Например, вместо жанрового буржуазного кинематографа мы можем увидеть синемарксистский манифест или китайскую партийную оперу… И дело не в смене идеологической пластинки, перемене политических блюд. Различные системы показа или объяснения меняют роли и функции зрителя. Театр Аристотеля (как неисчерпаемая основа для сценарных клише Голливуда) – полная противоположность театру Брехта. В одном случае нас превращают в зрителя-кролика, пассивно впитывающего готовые эмоции и идеи, в другом – экран не даёт подсказок и насильно включает режим мышления, пусть даже оскорблённого мышления. Словом, один экран – это зеркало, а другой – окно. Но может ли фабричный идеологический браузер тоже быть окном в реальный мир? Существует ли выбор между идеологией для человека и человеком для пользы идеологии?

 

В романе Станислава Лема «Футурологический конгресс», чтобы сбежать из господствующей иллюзии, достаточно было принять контрабандные сильнодействующие средства – «отрезвин», «очухин». Впрочем, далее выяснялось, что тоталитарная система фармакократии от этого не страдала, да и действие антидота, «эффект реальности» быстро проходили. Из идущего нон-стопом спектакля современной идеологии («продолжайте смотреть, продолжайте смотреть!») не так просто вырваться. Вклеивать, как Тайлер Дерден, партизанские кинокадры в ленту идеологического блокбастера? Для этого нужно быть киномехаником – человеком, допущенным к рычагам управления. Истерически закрывать глаза? Для техники доктора Бродского в «Заводном апельсине» Берджесса – это не проблема.

Тогда, может быть, нам поможет Рене Декарт – с обновлённым методом революционного критического рационализма? Сильное средство против идеологического тоталитаризма – тотальная критика и фильтрация всех внешних данных. Допустим, как в усиленном и осовремененном варианте «Размышления о первой философии», что все эти внешние очевидности и умственные ясности – только внушения Бога-обманщика – Большого Брата, Большого Другого, любых других имён идеологического Отца. Работа «когнитивного картографирования» (Фредрик Джеймисон) или «аналитического предицирования» (Герберт Маркузе) как механизмов идеологической проекции не останавливается ни на минуту. Значения слов «свобода», «насилие», «тоталитаризм», «демократия», «рынок» и т. п. удивительно неизменны и отсылают к полной цепочке смыслов. Разумеется, переход от «насилия тоталитарного общества» к «свободе и демократии» возможен только через «рынок». Вот ситуация, когда говоришь ты, но фразы вылетают автоматически, как слова-паразиты. Иногда ты смотришь кино, а иногда фильм смотрит тебя.

Кстати, май 1968-го вызревал и в парижской «Синематеке». С одной стороны, кинематограф подготовил сознание будущих бунтарей, с другой – именно попытка смещения директора «Синематеки» Анри Ланглуа стала новым катализатором общего недовольства. Вот что значит – показывать правильные фильмы в правильном месте! Может быть, одна из причин сегодняшней политической прострации – импотенция отечественного кино?

В ситуации разжижения общественного сознания и происходит, как говорил скрипач в «Кин-дза-дза!», этот горький катаклизм: «Вот потому, что вы говорите то, что не думаете, и думаете то, что не думаете, вот в клетках и сидите». Парадоксально, но мы действительно не думаем то, что, казалось бы, думаем.

Недавно президент риторически спросил у населения: желаете ли вы, чтобы у нас было как в Париже? Блогосферу всколыхнул дружный ответ: конечно, хотим. Но для того, чтобы Москва или Петербург превратились в бурлящий Париж, одного желания мало. Классическая революционная ситуация («низы не хотят, верхи не могут») разыгрывается в постклассическую эпоху, где желать и понимать свое желание – это совершенно различные вещи. Политическая пропаганда выключается не доводами «от реальности» (посмотрите, как живут люди за пределами МКАД!), а встречной идеологической силой: например, ясными и актуальными политическими лозунгами, превратившими однажды большевиков из маргинальной партии в хозяев шестой части суши.

 

Но сегодня дискурс, который разбудил две русские революции, выброшен на помойку вместе с томами литературной классики: нужно же освободить дома место для новой плазмы. Иного, подлинно революционного языка за тридцать лет прозябания в постидеологическом постсоветском пространстве не появилось. Пока на Плюке всё спокойно. Даже издевательская пенсионная реформа принята населением как горькое лекарство, выписанное знающими врачами: ведь так действует логика рынка, так сказал очередной экономический заратустра!

Резюмирую: сегодня нам нужна не мнимая свобода от политики, а максимальная политизированность мышления и действия. Мы вступаем в четвертое десятилетие затянувшейся «перестройки», ставшей кладбищем всех системообразующих идей – будь то «национальная идея» или коммунистический интернационал, построение социализма «с человеческим лицом», цивилизованного капитализма, вертикали власти, гражданского общества... Всё это безвременье характеризовалось триумфом правящей теневой идеологии – симулякра политики вне политики (нам не нужны партии или идеи, давайте доверимся профессионалам!), иллюзии рыночной саморегуляции, товарно-брендового фетишизма.

Мы плавно деградировали до состояния, в котором вся страна зачарованно смотрит средневековые «битвы экстрасенсов» (не так давно государство даже сертифицировало услуги «магов», «космоэнергетов» и «целителей» всех мастей). Между тем, трансляции партийных съездов такой манипулятивной силы не имели. По закону сохранения идеологической материи, дефицит партийной пропаганды восполняется профицитом рассеянной контридеологии.

Например, в престижных столичных школах играют не в пионеров и не в скаутов: детишки учреждают «брендовую полицию». Функция подзаконного института – регулировать имущественные отношения между учениками, ранжировать обладателей «палёных» или фирменных вещей. Новая школьная стратификация воспроизводит, как в «Повелителе мух» Уильяма Голдинга, взрослую идеологию товарно-денежной стратификации.

В менее престижных гимназиях и школах старую кондовую идеологию сменила не новая неизвестная сила, а глубокая архаика. Учителя и родители с ужасом говорят о расцвете криминальной субкультуры АУЕ («арестантский уклад един»). Ритуальные избиения одноклассников, крещения кровью, хулиганские набеги на прохожих, грабёж и разбой – это дела детей из благополучных семей, результат моды на насилие. Дополняют картину блатной «шансон» на общедоступных медиаканалах, легализация тюремных отношений и арготизмов, салоны татуировок и другие приметы возвращения не в Средние века, а, пожалуй, в неолит. Так бывает с оставленными при паническом отступлении позициями – раньше армии неприятеля их занимают мародёры. Вспоминая «святые» для мародёров 90-е, можно много рассказать о коллективном падении в глубокое прошлое. Впрочем, эти реминисценции имеют не музейную ценность: «братки», банды, региональные и общенациональные ОПГ никуда не исчезли. Сущность сегодняшнего политического порядка определяется одним словом: клептократия.

Практика показывает, что без политического клея общество просто рассыпается. В процессе развала СССР выяснилось, что вместе с усталостью металла коммунистической идеологии просели все несущие социальные конструкции. Но судорожные попытки вернуть образовательным структурам воспитательные функции или, например, вернуть в кинематографическое производство госзаказ – всё это сегодня лишь ускоряет падение.

Всесилие плутократии и коррупции возможно только в комфортном климате безыдейности и пассивности. В вакууме постидеологии деньги делают деньги, а власть воспроизводит только власть. В холодном температурном режиме тоталитаризма коррупция не приживалась, в тёплых условиях клептократии она расцвела махровым цветом и полностью срослась с государством. Как ни странно, но это тоже новая форма идеологии, которая оккупировала брошенные позиции на «постсоветском пространстве».

Выходит, что прежде, чем бороться с конкретной господствующей идеологией, нужно понимать, что придет ей на смену. Ненависть к политическим угнетателям – хорошее чувство, но на нём далеко не уедешь. Нужно понимать, как устроено то, что вам неприятно. А вдруг эта чумазая идеология прошлого или светящаяся неоном модная идеология гламура – эти столь непохожие вещи внутренне связаны? Что, если красная таблетка освобождения от диктата и синяя пилюля конформизма – выбор без настоящего выбора?

Отсюда и другие полезные вопросы, например: по каким параметрам сравнивать идеологические явления? Какими инструментами пользоваться охотнику за идеологическими привидениями? Могу ли я быть объективен в оценках или рационален в решениях, находясь в обществе, а не в положении нейтрального наблюдателя?

Мне кажется, что противопоказано как раз кабинетное абстрагирование от идеологии. Как объяснял А. Ф. Лосев в «Диалектике мифа», чтобы понять логику мифа, нужно оказаться в его собственной среде:

Надо сначала стать на точку зрения самой мифологии, самому стать мифическим субъектом. <…> И уже потом только можно заниматься гетерогенными задачами, например, «опровергать» миф, ненавидеть или любить его, бороться с ним или насаждать его.^[2]

Бесполезно бороться с идеологическим мифом – мир моего соседа всегда непонятен и неприятен (особенно, с позиций ксенофоба). Но если бы довелось распить с соседом чашечку-рюмочку, засидеться за полночь и «открыть душу» – вот тогда чужой мир разворачивается и понимается. Иногда результатом встречи становится переселение в новый миф как в общий приступ футбольного боления, в ритуалы охоты или рыбалки.

Идеология тоже говорит и показывает, увлекает за собой в атмосфере встречного роста симпатии и доверия. Невозможно увлечься внешней и объективной идеологией. Политический роман не обязательно взаимен (обычно нас просто используют), но, с точки зрения мифического субъекта, объект идеологии – объект возвышенный и прекрасный, стимулирующий и зовущий. Мы влюбляемся по глупости, но верим в закономерность изначального выбора.

Здесь напрашивается сентенция о том, что идеологическая ангажированность – выражение произвольного субъективного вкуса, на который товарища нет, но кантовская «Критика способности суждения» развенчивает этот стереотип. По Канту, суждения эстетические отличаются от кулинарных вкусов именно наличием всеобщих априорных оснований. Суждения политические тоже не обрабатывают данные опыта, но интерпретируют любой контакт с реальностью. Почти в любом идеологическом споре стороны остаются на изначальных позициях. Кто и кого обратил в свою веру в итоге бурной полемики на сетевом форуме или на ютубе? Потрёпанные спорщики возвращаются к своим причалам, а лайки и дизлайки подписчиков распределяются исходя из численности полярно заряженных аудиторий.

Идеологические «измы» универсальны и необычайно устойчивы – как религиозные догмы, которые не страдают от научных опровержений и доводов здравого смысла. Поэтому отдельная идеологическая тема кажется нам лишь аранжировкой знакомой мелодии. Молодая (социалистическая или капиталистическая) республика в кольце врагов – вот ретро-шлягер на все времена и на любые политические погоды.

От продуктов случайного предпочтения политику отличает и её материал. Идеология – это любовь к идеям, а не гормональная реакция. Сводить политический выбор к чистой страсти – значит, следовать гомогенной иллюзии самого идеологического мифа. Только в доктрине официального кондового патриотизма (последнего прибежища политических жуликов), в иррациональной любви к родине нет ни выбора, ни сомнения. В развитом идеологическом переживании любовь может сочетаться со страхом и отчуждением.

В отличие от животной страсти, человеческое отношение к идеологии строится на осознании амбивалентности и изменчивости своей связи с господствующей идей. Не константа, а переменная величина определяет наши порывы политического энтузиазма или приступы апатии. И поскольку переменная нашего притяжения и отталкивания загадочно совпадает с циклами политических кампаний, можно говорить о действии неких объективных принципов.

Итак, идеология мертва, да здравствует идеология! Пора отнять политику у продажных и беспринципных политиков! Всё, что требуется сделать на первых порах – осознать, что каждый из нас уже находится внутри идеологического поля, но, скорее всего, на территории своеобразного политического бессознательного. Пока нас используют втёмную, но так будет не всегда. И если выбирать цвет политической краски, то французский жёлтый, пугающий власть оранжевый, а ещё лучше – радикально красный – всё это вполне годится.

---

[1] Гоним В. Революция 2.0: Документальный роман. СПб.: «Лениздат», «Команда А», 2012.
[2] Лосев А. Ф. Философия. Мифология. Культура. М. «Политиздат», 1991. С. 23.