Андрей Козырев. Бетонная роза. Стихотворения

Андрей Вячеславович КОЗЫРЕВ – поэт, прозаик, издатель.
Автор девяти стихотворных сборников, среди которых – «Любовь чайника» (2013 г.), «Дневник одного путешествия» (2014 г.), «Человек говорит» (2014 г.), «Расшифровывая снег» (2015 г.) «Осень в Византии» (2016 г.), «Запретный город» (2018 г.), «Вращение Земли» (2019).
Публиковался в журналах «Арион», «Кольцо А», «Журнал ПОэтов», «Пролог», «Золотое руно» (Москва), «День и Ночь» (Красноярск), «Сибирские огни» (Новосибирск), «Гостиная» (Филадельфия), «Плавучий мост» (Фульда, ФРГ), «Нива» (Астана),«Книголюб» (Алма-Ата), «Ликбез» (Барнаул), омских альманахах «Складчина», «Тарские ворота», «Точка зрения» и журналах «Иртышъ – Омь», «Литературный Омск», «Менестрель», «Омская Муза», «Пилигрим» и др.
Главный редактор литературно-художественного журнала «Менестрель». Глава оргкомитета Международной литературной премии имени И. Ф. Анненского. Руководитель литературной студии «Магнит». Лауреат литературной премии имени Ф. М. Достоевского. Член Союза писателей Москвы.

***

Так вот она, моя дорога в рай: 
маршрутка-дом-работа-крематорий, 
откуда испарюсь я невзначай, 
спрямив круги астральных траекторий. 

Я в небеса взойду, сложив мотив 
о подлости, о жести и о чести, 
на собственной хребтине изучив 
всю инфернальность городских предместий. 

Пиит, придурок, лишний человек, 
храбрейшая из всех дрожащих тварей, 
здесь встретил я обильный честью век, 
обласканный опалой государей. 

И мне от грозных и смешных царей 
в удел достались – вопреки заветам – 
жёлчь фонарей и слякоть пустырей, 
где так привольно дышится поэтам.

 
Я здесь торчу, шепчу и грязь топчу, 
блистательною праздностью увенчан, 
брюзжу, брожу кругами и ворчу 
на спесь друзей и недоступность женщин. 

Дорога в рай ведёт сквозь грязь и слизь, 
и ей брести хоть трудно, но не стыдно, 
ведь путь по кругу – он выводит ввысь, 
хотя кому-то это и не видно. 

Бетонная роза 

Пространство раскрывается цветком, 
И город мой цветёт бетонной розой – 
Огромной, круглой, твёрдой и тяжёлой, 
Во сне прикрывшей сотни серых век. 

По царственным бетонным лепесткам 
Всползают металлические черви 
И прогрызают время и пространство, 
Даря вселенной сотни чёрных дыр.

 
Над цветником клубятся небеса, 
Как чёрное неистовое пламя, 
И над листками из стекла и стали 
Бескрылые летают мотыльки. 

Кто тот Садовник, что тебя растил, 
Хранил бутон от стужи и от зноя? 
В бетонной вечности укоренился 
Твой эластичный серый аромат.

 
Нас всех рассудит звёздное Ничто, 
Вписав в цифирь дома, стихи и судьбы, – 
И над расчерченной на клеточки планетой 
Поднимется чудовищный цветок. 

Из цикла «Пустыри» 

1

Упрямый неприветливый бурьян 
Заполонил угрюмое пространство. 
От стен заброшенного комбината 
До неба – только серость, пыль и стынь. 

Бутылочные острые осколки. 
Оторванная ножка старой куклы. 
Грязь, серый ветер, шприцы и окурки. 
Осмысленная тщетность бытия. 

В глазах рябит от серости и скуки. 
Едва вздохнёшь – вдыхаешь разложенье. 
Сухая пыль от пыли прошлых жизней 
Роится в напряжённой пустоте. 

Стой! – Так пустырь живёт, живёт и дышит, 
Захватывает время и пространство, 
Растёт и мыслит, любит и тоскует 
В пустой мечте наполнить мир собой.

 
Шесть миллиардов лет земля дышала, 
Производила плоть и душу живу, 
Чтоб завершиться славой и позором 
Промышленных прекрасных пустырей. 

Бурьян лопочет что-то по-китайски, 
Шприцы пересекаются, как шпаги, 
Осколки смотрят в небо, ищут солнце, 
И солнце тщетно прячется от них. 

Момент истины 

Серый ветер. Поздний час. 
Желтизна угрюмых стен. 
Сухость близоруких глаз. 
Синева припухших вен. 

Это странно – невпопад, 
под конец большого дня 
явственно увидеть ад, 
окружающий меня, 

спешку, пляску на костях, 
ловлю денег и людей, 
сладострастный пошлый страх, 
фальшь и ложь больших идей, 

слёзы, сопли, боль и грязь, 
чью-то жизнь в своей горсти, 
и вздохнуть, не горячась, 
и плечами повести. 

Вспомнить всё и всё понять, 
посмотреть на плоский свод, 
и вздохнуть, и замолчать, 
и без слов шагнуть вперёд.

 
Посредине пустоты 
торжествуй, живи, умри, 
но о том, как умер ты, 
никому не говори. 

Только кашель в злой кулак, 
только сдержанный смешок. 
Пусть танцует серый страх, 
в нас живущий юркий бог. 

Тише, тише, тишина, – 
ты не тот, не та вина, 
эта вечная война 
не для нас одних страшна. 

Нет ни истин, ни красот, – 
есть лишь трезвый, горький взгляд 
и последний шаг вперёд, 
в коем ты не виноват.